Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 11 июл 2013, 18:27

Убит замполит, и не слышно комбата,
Осталось патронов - по штуке на брата.
Махры - на затяжку, воды - на глоток,
Да сил на бросок, на последний бросок.

Нас мало осталось, нас мало осталось,
И жизни осталось нам - самая малость.
Не год и не месяц, не день и не час,
Минута - и той не осталось у нас.

Во век не забуду, как было всё это,
Как в чёрную высь полоснула ракета.
Как тело хотело зарыться в пыли,
Как шёпот раздался : " Ребята, пошли ! "

Как воздух дневной превратился в металл,
Как лёгкие рвал он, и как горло он рвал !
Сквозь пламя и дым, сквозь грохот и вой ...
Ура - а - а ... ! Над землёй понеслось ...

... Нас мало осталось, нас мало осталось,
Ижизни осталось нам - самая малость...,
Но пуще и пуще грохочет в дали
Тот шёпот зовущий: " РЕБЯТА, ПОШЛИ ... !
"

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 11 июл 2013, 18:34

ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА -- Мемуары -- Катышкин И. С. Служили мы в штабе армейском
• «Военная литература» • Мемуары


Глава четвертая. Вместе с флотом

... 13 феврале 1944 года наша 59-я армия сосредоточилась на рубеже реки Нарва западнее Сланцев, приняв от 2-й ударной армии Ленинградского фронта участок от устья реки Мустайы до озера Чудское. Вместе с ней здесь действовали части 117-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора В. А. Трубачева и 122-го стрелкового корпуса генерал-майора П. А. Зайцева. Задача, полученная нами, заключалась в том, чтобы не только удержать, но и расширить захваченный ранее советскими войсками плацдарм на реке Нарва, а уже затем выйти на побережье Финского залива, чтобы во взаимодействии со 2-й ударной армией окружить и разгромить Нарвскуго группировку врага, после чего развивать наступление в направлении Раквере, Таллин. ….
….Возвратившись в штаб армии, мы рассказали о своем путешествии по Ленинграду друзьям. И они откровенно позавидовали нам.
... А тем временем обстановка в районе боевых действий армии на Нарве сложилась трудная. На перешейке между Финским заливом и Чудским озером противник создал свою оперативную группу войск «Нарва», в состав которой вошло до десяти пехотных дивизий, поддержанных довольно мощной группировкой артиллерии. В нее включили даже дальнобойные крепостные орудия.
... Свою оборону противник строил с опорой на крепость Нарву, где еще сохранились старые форты с почти непробиваемыми стенами, подземные казематы. Кроме того, ему удалось создать многослойную систему огня, хорошо пристрелять все подступы к городу, переправы через реку Нарва.
...Занимаемый армией плацдарм в то время равнялся примерно 30–35 километрам в ширину и до 15 километров в глубину. Поэтому он тоже простреливался вражеским артиллерийским огнем, как говорится, и вдоль и поперек. Обстановка осложнялась еще и тем, что 59-я армия получила фактически новые, незнакомые нам корпуса (о них я упоминал в самом начале), к тому же в течение нескольких месяцев они непрерывно менялись. Например, кроме 117-го и 122-го стрелковых корпусов в армию последовательно входили 43, 109 и 6-й стрелковые корпуса. Это, конечно, затрудняло как планирование предстоящей операции, так и управление войсками. К тому же все эти корпуса небыли как следует укомплектованы ни личным составом, ни боевой техникой. Естественно, что командованию и штабу армии пришлось немало потрудиться, прежде чем ее войска были приведены в порядок, организована разведка противостоявшего нам противника.
... А между тем наступала весна, грозящая непременной распутицей. Мы знали, что в Эстонии, в районе наших будущих боевых действий, много болот, но почти нет дорог. Выходит, что мы попали, что называется, из огня да в полымя.
... Штаб армии принимал все необходимые меры по восстановлению дорог, проходящих по занятой нами территории. А на участке Сланцы — Косари усилиями наших стрелковых частей и инженерных подразделений была даже построена новая дорога, которая сразу же стала главной артерией снабжения войск армии всем необходимым. Руководили ее строительством член Военного совета генерал-майор Я. Г. Поляков (он ведал в армии вопросами тылового обеспечения) и начальник автодорожной службы подполковник П. Ф. Казаков.
... В этот трудный для нас период в армию приехал командующий Ленинградским фронтом генерал армии Л. А. Говоров. Вместе с ним были командарм 2-й ударной генерал И. И. Федюнинский и командующий 8-й армией генерал Ф. II. Стариков.

... Леонид Александрович Говоров познакомился с обстановкой, внимательно выслушал доклад нашего командарма генерала И. Т. Коровникова о положении в войсках. Затем спросил:
— А хорошо ли вы и ваш штаб уяснили себе задачу, изложенную в приказе фронта о наступлении?
— Задача ясна, товарищ командующий, штаб армии уже разрабатывает на этот счет директиву, — ответил Коровников.
— Однако послушайте ее еще раз, — несколько официально произнес Говоров. И обращаясь к генералу Федюнинскому, заметил:
— Вы тоже, Иван Иванович, будьте внимательны. Ведь вам придется действовать вместе с Коровниковым.

...И командующий фронтом, глядя на карту, изложил задачи 59-й и 2-й ударной армий.

... По замыслу наша армия должна была наступать в направлении важного опорного пункта противника Ластеколонии, перерезать дорогу Нарва — Таллин и выйти затем в тыл группировки врага, оборонявшей Нарву. Одновременно в направлении Нарвы должна была наступать и 2-я ударная армия генерала И. И. Федюнинского. Таким образом, в замысле командующего фронтом вырисовывался комбинированный удар по городу-крепости с разных направлений, что, на его взгляд, и должно было обеспечить успех операции.
Затем Л. А. Говоров еще раз спросил командармов, все ли им понятно, и, убедившись, что они уяснили свои задачи, сел в машину и уехал в штаб фронта. Иван Иванович Федюнинский между тем еще некоторое время оставался в нашей армии, побывал в штабе, где вместе с его начальником генералом Н. П. Ковальчуком детально обсудил предстоящие совместные действия армий.
Генерал И. И. Федюнинский произвел на всех нас благоприятное впечатление. Очень жизнерадостный человек, он, несмотря даже на то, что приобрел громкую славу еще на Халхин-Голе, да и при прорыве блокады Ленинграда, вел себя просто, непринужденно.
— Да, крепкий орешек нам достался, коллега, — говорил Федюнинский, обращаясь к Коровникову. — Помнишь, русские его уже не раз раскалывали. Правда, с трудом, но раскалывали.
— И теперь не легче будет, — заметил наш командарм. — Времени маловато, а войска не очень-то готовы. Это у тебя, Иван Иванович, небось, все отлажено...
— Да какое там! — отрицательно покачал головой Федюнинский. — Но... — Он указал пальцем вверх: — Там сказали, что надо срочно взять Нарву. Сам товарищ Сталин приказал. Говорят, этого требует военная и политическая обстановка. Вот Леонид Александрович и торопится...
... С этого момента в штабе армии началась лихорадочная работа по подготовке к наступлению. Быстро отправили боевые распоряжения в войска, оформили приказ. И уже 1 марта 1944 года наши части атаковали противника с рубежа Митретский, Разбегай, Метсавахт, что восточнее Сиргала.
... Враг сразу же оказал нам упорное сопротивление. А мы из-за отсутствия времени, сил и средств, естественно, не сумели создать решающего превосходства над ним. Артиллерии было мало, боеприпасов тоже. Поэтому артподготовка длилась всего лишь 20 минут. Понятно, что система огня у гитлеровцев была подавлена не полностью и фашисты встретили нас достаточно организованно — сильными контратаками и бомбежками с воздуха. Мы затоптались на месте.
... Не сумели прорвать оборону врага и войска 2-й ударной армии. Бои за Нарву приобрели затяжной характер и длились несколько недель. Мы понесли здесь большие потери. Но и враг был тоже изрядно потрепан. Например, с 1 марта по 8 апреля 1944 года фашисты потеряли на поле боя свыше 20 тысяч своих солдат и офицеров, 82 самолета, более 60 танков, около 400 орудий и минометов, много другой боевой техники и оружия.

* * *

... В упорных и кровопролитных боях, длившихся весь март и начало апреля, войска 59-й армии несколько расширили свой плацдарм. Но это как оказалось, имело лишь тактическое значение.
... 10 апреля 1944 года наши войска передали свой участок обороны 8-й армии, а сами заняли новый, идущий от истока реки Нарва вдоль восточного побережья Чудского озера. Здесь гитлеровцы тоже не оставляли нас в покое — то и дело применяли мощные атаки.
... В этот период я не раз бывал в полку, которым командовал мой боевой друг, бывший работник оперативного отдела нашей армии уже подполковник И. А. Харичев. Я и раньше знал, что Иван в какой-то степени тяготился штабной работой, просто мечтал уйти на командную должность. И добился-таки своего! И вот теперь его полк оборонял маленький плацдарм-пятачок, расположенный как раз в том месте, где река Нарва вытекает из Чудского озера. И хотя плацдарм, повторяю, был крохотным, полк Харичева довольно хорошо укрепил его по всем правилам инженерного искусства. Оно и понятно. Ведь Иван всегда слыл у нас грамотным штабником, умел и строить оборону, и наступать. И вот сейчас...
Полк подполковника И. А. Харичева вначале тоже наступал. Но, как и все части и соединения армии, большого успеха не добился и перешел к обороне. На его позиции гитлеровцы то и дело обрушивали шквал огня, шли в атаки, пытаясь сбросить советских храбрецов в реку. Но воины Харичева стояли насмерть. Они не только отражали атаки врага, но и сами переходили в контратаки, отбрасывая фашистов от своих позиций. В одной из таких контратак мой лучший друг Иван Андреевич Харичев пал смертью героя. Не хотелось верить в эту утрату. Но что поделаешь: война есть война...
Последний раз редактировалось ROST 07 сен 2013, 08:22, всего редактировалось 2 раза.

красноармеец
Администратор
Сообщения: 388
Зарегистрирован: 29 май 2013, 22:52

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение красноармеец » 12 июл 2013, 01:44

Плацдарм на берегу реки тем и страшен, что с него не так легко отступить.

У меня у самого прадед погиб на плацдарме на реке Сож в Беларуси.
Per asinus ad astra!

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 06 сен 2013, 05:47

ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА ---- • Мемуары Скоробогатов Д. И. Однополчане

Стоять насмерть!


... Наступательные операции 1944 года под Ленинградом, на Правобережной Украине и в Крыму свидетельствовали о крушении оборонительной стратегии гитлеровского вермахта на советско-германском фронте. Боясь потерять Прибалтику, немецко-фашистское командование старалось - во что бы то ни стало удержать южный берег Финского залива и город Нарва. Сравнительно узкое дефиле между Финским заливом и Чудским озером прикрывалось довольно большими силами. Присутствие сухопутных войск врага на этом участке фронта облегчало действия немецкого военно-морского флота, который стремился сковать маневренность наших кораблей, и особенно подводных лодок, базировавшихся в Кронштадте. Фашистская пропаганда на весь мир известила о неприступности «железного пояса» в Прибалтике. Стремясь любой ценой ликвидировать наш левобережный плацдарм на реке Нарва, гитлеровское командование срочно перебросило сюда с других участков фронта несколько дивизий: из-под Витебска — пехотную дивизию «Фельдфернхалле», из Германии — учебный батальон «Штабиен», из Югославии — моторизованную дивизию СС «Нидерланды», с Чудского озера — 61-ю пехотную дивизию. Сюда прибыло также несколько частей самоходной артиллерии.

... В течение недели гитлеровцы ежедневно бросали в контратаки свои пехотные дивизии, которые поддерживались танками и авиацией. Заснеженный лес, изуродованный воронками, буквально стонал от разрывов снарядов, мин, авиабомб, от беспрестанного визга осколков и пуль. Сплошная пелена едкого дыма закрывала солнце. Неся колоссальные потери в людях и технике, фашисты всякий раз откатывались на исходные рубежи. Однако и нам не удавалось продвинуться вперед.

... Стало ясно, что с ходу ликвидировать нарвскую группировку врага и выйти к побережью Финского залива мы не сможем. Наши войска, измотанные тяжелыми наступательными боями, нуждались в отдыхе, в пополнении людьми, мы испытывали и недостаток в боеприпасах. Все это вынудило нас перейти к активной обороне. Наши части приступили к инженерному оборудованию полосы обороны на западном берегу Нарвы. После первых же ударов ломов и кирок под слоем мерзлой земли обнаружилась черная болотная вода. Огневые позиции пришлось делать насыпными, а наблюдательные пункты устраивать на высоких соснах и на вышках. В не менее трудное положение попали и наши стрелковые содразделения. Они, по существу, не могли отрыть ни окопов, ни ходов сообщения, не говоря уже о блиндажах. Все эти сооружения также делались насыпными. От берега Нарвы до железнодорожной линии Нарва — Таллин почти не было дорог. Кругом одни леса и болота. Это крайне затрудняло доставку на передний край боеприпасов, продовольствия и эвакуацию раненых. Пришлось срочно заниматься строительством и улучшением дорог.
... Мы развернули свои боевые порядки так, что все бригады, в том числе и тяжелые, разместились на плацдарме. Полки 58-й гаубичной, 65-й легкой артиллерийской и 42-й минометной бригад поддерживали действия стрелковых частей, составляя дивизионные артиллерийские группы. Остальные бригады дивизии вели борьбу с батареями противника. Вскоре при нашей активной помощи стрелковые части освободили населенные пункты Ладиска и Ильвессо.
...Только вышли наши стрелковые подразделения на опушку леса, как из-за сараев хутора немцы открыли сильный огонь. Пехотинцы залегли, окопались. Начальник разведки 2-го дивизиона 1220-го артиллерийского полка лейтенант Л. П. Клещев подполз совсем близко к сараям и определил, что огонь ведут четыре противотанковые пушки. У самого леса стояло наше самоходное орудие. Лейтенант подбежал к нему и указал экипажу цели. Самоходчики огнем подавили вражеские пушки. Леонид Павлович Клещев был душой дивизиона. Он не любил красивых фраз, говорил мало, но всегда шел туда, где опаснее. Неподалеку от деревни Ильвессо фашисты бросили на наши позиции восемь танков и самоходных орудий, до полка пехоты. Наблюдательный пункт, где был Л. П. Клещев, находился под сильным вражеским огнем. Но разведчики-артиллеристы продолжали работать. Они засекали цели. Несмотря на огонь дивизиона, шести танкам и батальону пехоты немцев все же удалось вклиниться в наши боевые порядки и отрезать наблюдательный пункт. Танки подошли почти вплотную к НП и начали обстреливать его в упор. Лейтенант Л. П. Клещев обвел взглядом товарищей и приказал радисту:
— Передавайте команду! По квадрату номер... Дивизиону... Огонь!
Прозвучал сокрушительный залп. Потеряв несколько машин, гитлеровцы отступили, а герои остались невредимы-ми и продолжали корректировать огонь.
....Однажды ночью меня срочно вызвал к себе комдив. Выехали мы с начальником штаба бригады В. И. Дуданцом. Несмотря на валивший густой снег, артиллерия противника беспрерывно обстреливала наш передний край, ближайшую глубину боевых порядков и дорогу, которая вела в наш тыл. Эта дорога была одна единственная на плацдарме, и немцы круглые сутки держали ее под методическим огнем дальнобойной артиллерии.
Как только мы выбрались на дорогу, водитель Иван Назин резко увеличил скорость. Он делал головокружительные зигзаги, часто сворачивал с основной колеи, чтобы снаряды не попали в машину. При одном из таких поворотов машина пересекла припорошенную снегом траншею и сильно ударилась в ее стену. Всех нас выбросило в
снег. На какое-то мгновение я потерял сознание. Очнувшись, услышал торопливые шаги. Надо мной склонился Дуданец:
— Живы, товарищ полковник?
... Я зашевелился. Он помог мне встать.
— Жив, дорогой. Как остальные?
... Из-за сугроба вынырнула фигура лейтенанта Посохова. Он прихрамывал, левой рукой держался за бедро. [93]
— Здорово мы приземлились! — промолвил он. Чувство юмора не покидало его даже в такие минуты.
... Втроем мы кое-как добрались до машины. Она лежала на боку, водитель сидел рядом и стонал. К счастью, водителя лишь слегка оглушило и он быстро пришел в себя. Перевернули машину, поставили ее на колеса. Старший сержант Назин включил мотор.

... В штаб мы, конечно, явились с большим опозданием. Командир дивизии вызывал нас, командиров бригад, к себе довольно редко, в самых крайних случаях. Так было и в эту ночь. Ему нужно было срочно услышать от нас доклады об артиллерийской и минометной группировках врага, его огневых средствах, уточнить задачи на завтра.

... В это время 2-я ударная армия генерала И. И. Федюнинского продолжала вести упорные бои и улучшать свои позиции. Штаб нашей бригады и штабы полков разместились в хуторах. Неподалеку заняли огневые позиции полки Шейнина и Смирнова. Не теряя времени, мы развернули пункты сопряженного наблюдения, выдвинули передовые НП в первую траншею стрелков. Большинство наблюдательных пунктов мы расположили на вышках и на деревьях. Чтобы уменьшить ошибки от качки, приходилось закреплять деревья оттяжками. На исходе одного из напряженных боевых дней, когда скупые лучи закатного февральского солнца еще скользили по вершинам сосен, а внизу уже сгущались сумерки, я покинул НП на вышке и зашел к себе в землянку. Хотелось перекурить и отдохнуть. В дверь постучали.
— Войдите! — сказал я, думая, что это один из офицеров штаба. Каково же было мое удивление, когда, обернувшись, я увидел светловолосую девушку.
— Товарищ полковник, военфельшер Валентина Тетерюк прибыла в ваше распоряжение!
— отрапортовала она, передавая мне предписание.
— Фамилия знакомая. Вы не родственница Алексея Тетерюка ?
— Я его жена, товарищ полковник, — смущаясь, ответила она. — Мы с ним поженились, когда он находился на излечении в госпитале. Я работала там медсестрой.
... Капитан Тетерюк командовал 1-м дивизионом 1229-го полка. Волевой, целеустремленный, он был горяч, настойчив и требователен в бою, а в спокойной обстановке — прост и сердечен в общении с людьми. Красивый парень богатырского сложения, Тетерюк стал любимцем артиллеристов. Помню, возвратившись из госпиталя, он рассказывал, что познакомился с необыкновенной девушкой, единственной в мире. Познакомился, полюбил и женился на ней. И вот эта девушка стояла передо мной и застенчиво просила послать ее в дивизион, которым командует муж.
... Слушая эту милую большеглазую девушку, я невольно проникался каким-то особенным уважением к ней, желанием помочь. Связался с командиром полка Шейниным, в состав которого входил дивизион Тетерюка, и попросил его решить этот вопрос. Валю назначили военфельдшером в медпункт полка. В тот вечер она смогла поговорить с мужем только по телефону, а вот встретиться им так и не довелось.
... 16 февраля 1944 года в районе населенного пункта Кареконна капитан Алексей Тетерюк погиб смертью храбрых. На фронте бывало так, что иной воин и не замечал, как переступал границу, которая отделяла его сегодняшний боевой день от легенды или бессмертия.
... Как обычно, после огневого налета пехота противника при поддержке танков и артиллерии пошла в атаку. На этот раз натиск врага был особенно силен. В первые же минуты боя был убит командир стрелкового батальона, поддержка которого была поручена артиллеристам Тетерюка, и Алексей Григорьевич возглавил стрелковый
батальон. В воздух взвилась белая ракета — условный сигнал для контратаки.
... Раздалось многоголосое русское «ура». Противник ответил бешеным минометным и артиллерийским огнем. Надо было любой ценой заставить замолчать артиллерию и минометы врага. Через несколько минут дивизион Тетерюка, а потом и весь полк открыл огонь по наблюдательным пунктам немцев. В результате была парализована вся огневая деятельность вражеской артиллерии на этом участке. Подразделения 45-й гвардейской стрелковой дивизии отбросили гитлеровцев в исходное положение, а на некоторых участках ворвались в их первую траншею.
Но прошло совсем немного времени, и немцы, подтянув свежие силы, опять пошли в атаку. Ценой огромных жертв им удалось захватить небольшой участок бревенчатой траншеи в полосе 45-й гвардейской стрелковой дивизии. Напряжение боя достигло высшего предела. Тогда капитан Тетерюк, собрав всех оставшихся в строю бойцов стрелкового батальона и своего дивизиона, повел их в контратаку.
... Бесстрашных воинов поддержал огнем 1229-й гаубичный полк. Утраченное положение было полностью восстановлено. Три сгоревших немецких танка, два самоходных орудия и около 150 убитых гитлеровских солдат и офицеров — таков был итог схватки. Но в этом бою погиб командир 1-го дивизиона капитан Алексей Григорьевич
Тетерюк.
... Страшное горе обрушилось на его жену. Помню, на похоронах капитана Валя припала к его груди и сквозь слезы молила:
— Открой глаза, Алеша... Ну взгляни на меня...
... Долго стояла Валя у могилы любимого мужа, все еще не веря в случившееся. Потом она зашла в землянку полкового врача Зины Костюковой. Как раз в эти скорбные для нее минуты немецкая авиация обрушила массированный удар на тылы 1229-го полка. И Валя вместе с Зиной Костюковой сквозь разрывы бомб побежала оказывать помощь раненым. Она спокойно и умело делала перевязки, хотя это был ее первый бой.
...Валя только что перевязала тяжелораненых помощника командира полка по тылу капитана С. Е. Ерковича и помощника командира полка по технической части капитана А. И. Юрикова. В это время бомба упала совсем рядом. Взрыв оглушил Зину Костюкову и засыпал ее землей, а Валю далеко отбросило взрывной волной и осколками бомбы оторвало обе ноги... Когда подполковник Л. И. Шейнин доложил мне о случившемся, я долго не мог прийти в себя...

... Да, нелегко дался нам этот Нарвский плацдарм, который надо было удержать, во что бы то ни стало, любой ценой. Но цена на фронте бывает только одна...

... Новый день — это новые бои. На рассвете гитлеровцы возобновили атаку. Началась она, как всегда, с артиллерийского и минометного обстрела. Лежа в мокром окопе, мы слышали, как с оглушительным треском рвались рядом снаряды и мины. Думали: вот-вот накроет. Нас то и дело забрасывало липкой землей. Вот немцы выскочили из своих траншей и бросились в атаку. Но и на этот раз наши стрелковые подразделения сдержали яростный натиск врага.
... С наступлением темноты бой затих. То, что немцы внезапно прекратили огонь, настораживало. Из штаба дивизии сообщили, что гитлеровцы сразу же после боя покинули населенный пункт Ваивара-Кирик. «Что-то затевают», — сказал мне начальник разведки капитан Владимир Павлович Бялых. Высокий, широкоплечий, неторопливый в разговоре, он производил впечатление человека самостоятельного и сильного. Капитан был опытным разведчиком, и интуиция, как правило, не подводила его. Бялых взял с собой трех бойцов, и обочиной дороги группа двинулась к населенному пункту. Примерно метрах в трехстах от Ваивара-Кирик они натолкнулись на немецких автоматчиков, идущих им навстречу.
— Ложись, — шепотом скомандовал Бялых. — Огонь! Разведчики завязали неравный бой. Несмотря на то что в первые же минуты Бялых был ранен, он не покинул товарищей. Один за другим погибали разведчики. Капитан
Бялых остался один. Когда гитлеровцы подошли почти вплотную, он, истекая кровью, дал свою последнюю очередь по врагам...

* * *
... Память возвращает меня к морозному утру 23 февраля. Ночью по радио мы приняли приказ Верховного Главнокомандующего, посвященный Дню Красной Армии. Политработники готовились довести его до личного состава. Настроение у всех было приподнятое, праздничное. В восьмом часу ударила вражеская артиллерия. Снаряды рвались вокруг дома, где размещался штаб бригады. Выскочив из помещения, я увидел, как над лесом то вспыхивало, то затухало багровое зарево. По всему фронту плацдарма гремела артиллерийская канонада.
— Адъютант, машину! На НП, быстро!
...Вот и передовой наблюдательный пункт. — Товарищ полковник, — доложил мне Дуданец, — бригада открыла огонь по минометам и артиллерийским батареям противника. Ждем атаки врага.
— Виктор Иванович, — обратился я к Дуданцу, — поезжайте в штаб и организуйте управление огнем бригады с запасного командного пункта.
... Едва он уехал, как позвонил помощник начальника штаба бригады Лептух и доложил, что прямым попаданием помещение штаба разбито. Не успел я узнать подробности, как из-за леса показались немецкие бомбардировщики. Они сделали несколько заходов по огневым позициям 2-го дивизиона 1229-го гаубичного полка, но артиллеристы продолжали вести огонь. В этот момент на огневых позициях дивизиона появился начальник политотдела
бригады майор Г. С. Маркухин. Он остался на пятой батарее, которая подвергалась особенно сильному бомбовому удару. Командир батареи с наблюдательного пункта требовал огня.
— По вражеской пехоте ... Огонь! — то и дело передавал телефонист. Бомбы рвались вблизи орудий. Старший на батарее лейтенант Ю. Ф. Скородумов был ранен, но продолжал управлять огнем. Передвигаясь с помощью бойцов от одного орудия к другому, он проверял установки на прицельных приспособлениях, пока силы не покинули его. Упавшего Скородумова заменил Маркухин. Батарея продолжала вести огонь. Вскоре и сам Маркухин был тяжело ранен. Зажав рукой рану, он подавал команды. И лишь после того, как атака врага была отбита, Георгий Сергеевич позволил вывести себя с огневой позиции. Он очень не хотел уезжать в госпиталь, но это было необходимо.
— Отправьте меня в медсанроту дивизии, а не в госпиталь, — все просил он уже с носилок.
... Нам и самим было трудно расставаться с Георгием Сергеевичем. Своей выдержкой, рассудительностью он располагал к себе людей, умел найти ключ к сердцу каждого. Пренебрегая опасностью, Маркухин появлялся всегда там, где особенно нужна была его моральная поддержка.
— Ничего, ничего, Георгий Сергеевич, понимаю ваше состояние, — успокаивал я его.
— Все будет хорошо, поправитесь — и снова в бригаду.
... Управление боем взяли в свои руки прибывшие на наш наблюдательный пункт генерал Н. П. Симоняк и полковник И. О. Морозов. Противник подходил к рубежу неподвижного заградительного огня. Этот рубеж был нами пристрелян на расстоянии примерно 300 метров от переднего края.
— Густо идут, Дмитрий Иванович, — заметил командующий артиллерией корпуса Морозов.
— Это хорошо, — ответил я. — Сейчас поредеют... Не успел договорить, как он скомандовал:
— НЗО «А»! Огонь!
— «Волга», «Лена», «Днепр» (позывные полков бригады), — повторил я. — НЗО «А»! Огонь!
... Команда была подана вовремя. У самого переднего края, куда подошел первый атакующий эшелон врага, один за другим в небо взметнулись фонтаны разрывов наших снарядов. В рядах немцев наступило замешательство; пе-хота залегла, танки рванулись вперед. Часть их прорвалась через огневой заслон. На большой скорости вражеские машины двигались к нашему наблюдательному пункту. Но здесь их встретили орудия прямой наводки, находившиеся в стрелковых полках, и орудия 65-й легкой артиллерийской бригады, позиции которой размещались у нас на флангах.
... Завязался тяжелый, кровопролитный бой. Танки врага продолжали двигаться вперед, незаметно для себя втягиваясь в огневой мешок, искусно устроенный воинами 65-й бригады. Фашистские машины подставляли свои бор-та под выстрелы батарей 1428-го легкого артиллерийского полка майора В. А. Борисенко. Опытный офицер, спокойный, уравновешенный человек, обладающий железной волей и завидным упорством, он уверенно командовал полком. Эта уверенность передавалась и подчиненным. Позиции орудий полка не подвергались атаке, и Борисенко спокойно выжидал, расчетливо выбирая наиболее подходящий момент, чтобы ударить по гитлеровцам. Наконец раздался его голос:
— Слушай мою команду! По фашистским танкам... Огонь!
... И загремели орудийные выстрелы. Вражеские машины остановились, затем попытались выйти из-под огня, но не тут-то было. Четыре исковерканных танка и самоходки, десятки убитых гитлеровцев остались на поле боя. По показаниям пленных, лишь одиночкам удалось выскочить из этого огневого мешка.
... Ожидая наступления противника, мы догадывались, где именно он может применить танки и самоходки. Командующий артиллерией корпуса полковник И. О. Морозов предложил командиру корпуса на узких полосах танкопроходимой местности не сосредоточивать противотанковые средства, а выставить там лишь усиленное боевое охранение и оборудовать ложные позиции артиллерии. Этим враг был введен в заблуждение. В то же время полк В. А. Борисенко и основные силы нашей пехоты были поставлены на флангах, на не доступных для танков участках местности. Военная хитрость удалась. Фашисты попали в огневой мешок.
... Едва мы отбили эту атаку, как немцы стали готовить новую. По всему чувствовалось, что гитлеровцы сосредоточивают значительные силы. Полковник И. О. Морозов тотчас же отдал распоряжение командирам групп на открытие огня, чтобы не допустить подхода резервов противника. Новая атака была сорвана в самом начале, и до вечера установилось затишье. В этих боях я впервые наблюдал действия Ивана Осиповича Морозова. И, надо сказать, по-хорошему завидовал ему! Сдержанный, вдумчивый, он умел творчески решать боевые задачи, предвидеть развитие боя, предугадывать действия врага. Это командирское предвидение и создало ему непоколебимый авторитет среди бойцов и командиров. На должность начальника политотдела 58-й бригады прибыл подполковник Михаил Иванович Никифоров. Это был добрый человек и опытный политработник. Он как-то сразу вписался в наш дружный боевой коллектив.
... Во второй половине февраля противник оставил попытки ликвидировать наш плацдарм и перешел к активной обороне. Чтобы помешать нам создать инженерно-оборонительные сооружения на переднем крае, мелкие группы гитлеровцев ежедневно по два-три раза безуспешно атаковали наши боевые порядки. Одновременно противник готовился и к более серьезным наступательным действиям. Разведка установила, что он накапливает силы. Мы ждали и, конечно, тоже готовились. Почти весь февраль прошел в изнурительных боях местного значения. В один из таких дней на домике, почти скрытом деревьями, немцы вывесили фашистский флаг.
Командир батареи капитан Н. М. Иващенко высказал предположение, что это немецкий штаб.
— Уничтожить! — приказал ему командир полка Шейнин. На все расчеты, связанные с подготовкой исходных установок для открытия огня, такому мастеру стрельбы, как капитан Иващенко, потребовались буквально секунды, после чего раздалась команда:
— По фашистскому штабу... Гранатой... Огонь!
Спустя несколько секунд за целью взметнулись черные клубы дыма. Перелет.
— Батарея! Прицел... Четыре снаряда, беглый огонь! — скомандовал Иващенко. Но команда не достигла орудий-ных расчетов: связь прервалась.
Старший сержант Шуригин, опять с огневиками нет связи? — строго спросил подполковник Шейнин. И Шуриги-на, как пружиной, вытолкнуло из окопа наблюдательного пункта. С телефоном и катушкой за плечами он бежал по линии связи под минометным и артиллерийским огнем врага. Через несколько минут связь заработала.
... Снаряды густо ложились вокруг домика, а потом мы зафиксировали три прямых попадания в него. Фашистский штаб перестал существовать.
... После выполнения батареей Н. М. Иващенко огневой задачи Л. И. Шейнин очень верно заметил, что для меткой артиллерийской стрельбы одних способностей мало, нужен еще повседневный, упорный труд.
... Таких командиров, как капитан Н. М. Иващенко, забыть нельзя. Это был подлинный мастер своего дела. Скромный, обаятельный человек, он в обычной обстановке старался держаться в тени, но, как только начинался бой, в этом командире проявлялся сильный, неукротимый характер.
... Старший сержант Н. Я. Шуригин не вернулся на наблюдательный пункт. Его нашли мертвым недалеко от нашего НП. Окоченевшие пальцы связиста крепко сжимали концы телефонного провода. Сил уже, видимо, не хватило, чтобы срастить их. Но старший сержант не выпустил концы из рук. Ток прошел через омертвевшие пальцы героя.

... Во исполнение приказа командующего Ленинградским фронтом генерала армии Л. А. Говорова от 27 февраля 18-я артиллерийская дивизия вошла в оперативное подчинение 59-й армии, которая сменила на плацдарме 2-ю ударную армию. В этот же день полковник Кознов и все командиры бригад были вызваны к командующему [101]
армией. Мы понимали: если произошла смена армий на нашем участке, значит, скоро наступать. И действительно, 59-й армии ударом на север предстояло выйти к Финскому заливу и во взаимодействии со 2-й и 8-й армиями ок-ружить Нарвскую группировку гитлеровцев, а затем завершить ее разгром.
... На совещании я встретил бывшего начальника 1-го Киевского артиллерийского училища, в котором я когда-то учился, генерала Н. В. Дорофеева. Теперь он был командующим артиллерией 59-й армии. От него мы получили задачу и указания по артиллерийскому обеспечению наступления.
... Но враг опередил нас. 1 марта после тридцатиминутной артиллерийской подготовки он перешел в наступление в районе Пяти Мостиков и Сооскюла. Противник стремился окружить и уничтожить находившиеся в западной части плацдарма части 59-й армии.
... Атаку немцев в районе Сооскюла нам удалось довольно быстро сорвать массированным артиллерийским огнем. Зато в районе Пяти Мостиков дело обстояло гораздо хуже. Здесь наступала свежая пехотная дивизия противника, которую поддерживали авиация и танки, ведущие огонь с места из-за полотна железной дороги, а также до двух полков реактивных минометов и артиллерия. Мощную артиллерийскую и минометную группировку немцы создали и на левом фланге, в районе высот Ластеколония.

... После двухдневных тяжелых боев гитлеровцам удалось ликвидировать наш выступ между Тагапере и Сооскюла, но большего добиться они не смогли. Наиболее яростные атаки врага пришлось отбивать воинам 456-го стрелкового полка, поддерживаемого 1220-м артиллерийским полком.
... Стрелковый полк при огневой поддержке артиллеристов отражал одну за другой атаки противника. Однако немцам удалось замкнуть кольцо вокруг одного из стрелковых батальонов. Когда вражеские цепи были уже метрах в двадцати от батареи капитана Г. В. Сидоренко, он вызвал огонь на себя.
... Наши снаряды стали рваться вокруг наблюдательного пункта, где вместе с капитаном находились командир отделения разведки сержант Холодов, разведчики Петюков, Голубев, Харапкин, Ганичкин, Савинов, связисты Завьялов, Засухин, Холодков, Дроздов. [102]
... На некоторое время гитлеровцы прекратили атаки. Оценив сложившуюся обстановку, командир 456-го стрелко-вого полка приказал командиру батальона прорвать кольцо окружения.
... При выходе батальона из окружения батарея Сидоренко ставила отсечный огонь. Расчеты орудий действовали умело и уверенно. И в этом была немалая заслуга командира батареи. Капитан Г. В. Сидоренко пришел к нам в бригаду уже с боевым опытом. Он сразу завоевал авторитет у бойцов и командиров своими знаниями, находчивостью, мужеством. Огонь батареи помог стрелковому батальону выполнить боевую задачу. В этом бою погибли сержант Холодов и рядовой Голубев.

... В течение сорока пяти суток мы вели тяжелые бои в очень сложных условиях. Метели, туманы, глубокий снег, разбитые дороги и непроходимые болота сильно измотали людей. Командование фронта решило дать войскам передышку. Мы получили приказ перейти к активной обороне, изматывать противника и готовиться к новым наступательным боям. Части армии приступили к планомерной подготовке прорыва и его всестороннему обеспечению.

... В начале марта 1944 года на нарвском плацдарме стояла мерзкая погода: с Финского залива дул пронизывающий, холодный ветер, шел не то дождь со снегом, не то снег с дождем. Вообще трудно представить себе более гнилую местность, чем лесные чащобы вдоль побережья Чудского озера и реки Нарва в ее истоках: смешанный лес, постоянно затопленный ржавой водой, с островками болотистых полян. Почти всегда — туман, дожди, мокрые снегопады.

... Стрелковые части в эти дни активных боевых действий не вели, но зато часто вспыхивали артиллерийские и минометные дуэли, которые иногда продолжались часами.
... 4 марта во время такой дуэли в районе Ухеконна тяжело ранило начальника химической службы бригады капитана Михаила Ивановича Монтлевича.
... В обеденное время немцы начали сильный огневой налет. Они вели стрельбу из тяжелых орудий по поляне, где находились наши батареи. Недалеко от этой поляны размещался и штаб. Получалось так, что все вражеские снаряды, которые не долетали до батарей, ложились в районе расположения штаба бригады. Один из таких снарядов попал в крышу штабного автобуса, пробил ее и ушел глубоко в болотистый грунт, где и разорвался. Такой взрыв, происходящий глубоко в мягкой почве, не может выбросить всю лежащую поверх него землю. Называется он «камуфлет». Обычно камуфлеты получаются в болотистом грунте, когда ведется стрельба с установкой взрывателя на фугасное действие. Воронка при взрыве не образуется. Так было и теперь. Кроме двух дырок в машине — никаких следов. Но завихрением воздуха, созданным снарядом, пролетевшим сквозь автобус, капитану Монтлевичу оторвало правую руку и нанесло тяжелую рану в бедро. Когда мы подбежали к машине, фельдшер штабной батареи оказывал ему первую помощь.
— Вы не выбрасывайте мою руку, — обратился к нему Михаил Иванович. — Дайте мне на прощанье пожать ее... — И он левой рукой обхватил правую кисть, а потом поцеловал ее. Мы были потрясены его выдержкой и мужеством. Капитан Монтлевич был высокообразованный, энергичный, душевный человек. Он не только хорошо выполнял обязанности начальника химической службы бригады, но и оказывал ощутимую помощь офицерам штаба: мог составить и обработать любой оперативный или разведывательный документ, вести оперативную карту. И вот
приходилось расставаться с ним...
... Надо сказать, что большинство офицеров химической службы кроме своих непосредственных обязанностей выполняли работу и не по специальности. Так, начальник химической службы нашей дивизии капитан С. С. Черников, ныне доктор исторических наук, сумел найти свое место среди офицеров оперативного отдела штаба дивизии. Это был почти бессменный оперативный дежурный, который мог в любой момент толково доложить обстановку на участке дивизии; он оформлял оперативную карту, а при передвижении штаба дивизии вел колонну штабных машин. Его часто можно было видеть и на наблюдательном пункте командира дивизии, где капитан помогал в организации и ведении разведки, в управлении огнем.

... В период подготовки к наступлению бригады сменили районы огневых позиций. Болотистая местность затрудняла выбор и оборудование их; приходилось выполнять большой объем инженерных работ. 15 марта начался двухдневный период разрушения дзотов, противника. Бригады полковников М. П. Несвитайло и И. Т. Петрова вели методический огонь и за два дня разрушили 24 укрепленные огневые точки врага, сотня метров его траншей и немало живой силы.

... Наступило 17 марта 1944 года. После тридцатиминутной артиллерийской подготовки и бомбовых ударов нашей авиации соединения армии перешли в наступление. Тяжело пришлось атакующей пехоте: каждый метр земля брался с жестоким боем, а тут еще ненастная погода — мокрый снег и резкий ветер.
... Наблюдательные пункты врага располагались, как и прежде, на вышках и деревьях. С них просматривался наш передний край, некоторые участки ближайшей глубины обороны и НП. В этих условиях борьба с артиллерией и минометами противника была в первую очередь борьбой за уничтожение его наблюдательных пунктов и батарей. Как-то в середине марта мы с командиром полка П. Г. Смирновым находились на НП командира 7-й батареи старшего лейтенанта Ковалева.
— Вот он откуда, гад, все просматривает, — Ковалев показал нам наблюдательный пункт немцев, оборудованный на вышке и хорошо замаскированный. — Попробуй попасть в него с расстояния восьми километров.
— Попробуем, — ответил я и приказал уничтожить НП. Быстро подготовив исходные данные для стрельбы, Ковалев подал команду на огневой взвод. Прозвучал первый выстрел. Темный фонтан земли и дыма взметнулся перед вражеской вышкой. Недолет. Второй снаряд разорвался позади наблюдательного пункта. Удачно, можно было половинить вилку и переходить на батарейную очередь. Потребовалось двадцать два снаряда, чтобы уничтожить наблюдательный пункт. Фашистская артиллерия ослепла надолго.

...Во второй половине дня 26 марта гитлеровцы временно прекратили атаки, хотя удары авиации по нашим боеым порядкам продолжались. Было ясно, что противник, не добившись успеха здесь, перенесет усилия на наш правый фланг. В связи с этим мне было приказано передислоцировать туда 1300-й полк. В штаб полка выехал командир полка майор Ф. П. Нечай. А через некоторое время мне позволил подполковник В. И. Дуданец и сообщил, что артиллерийским огнем разбит штаб 1300-го полка. Я немедленно отправился туда. Штаб полка размещался в эстонской риге, которая стояла на поляне, посреди редкого мелколесья. Рядом, в лесу, находились кухня, санчасть и артиллерийские мастерские полка.
Прибыв в штаб 1300-го полка, я увидел страшную картину: риги уже не было, солдаты и офицеры растаскивали горящие бревна, вытаскивали раненых и убитых. Я сразу увидел лежащего на земле командира полка майора Филиппа Платоновича Нечая. В его руке была зажата телефонная трубка. Когда врач полка В. А. Скокан подошел к нему, он был уже мертв. Погибли первый помощник начальника штаба капитан Виктор Михайлов, второй помощник начальника штаба старший лейтенант Аркадий Ольшевич, начальник связи капитан Меткий, начальник хим.службы лейтенант Георгий Мищеряков, начальник артиллерийского вооружения капитан Т. М. Кожухов, радистка Любовь Белоусова и другие. Филипп Платонович Нечай недолго командовал полком, но успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Скромный, исполнительный, непритязательный в быту, он был прекрасным командиром.
... Временно командовать полком назначили начальника штаба полка майора П. В. Михайлова, который чудом остался жив. В эти трудные для полка минуты, когда было потеряно управление, он не растерялся и передал распоряжение командирам дивизионов на смену наблюдательных пунктов, собрал оставшихся в живых офицеров, распределил между ними обязанности. За три минуты до удара по штабу машинистка полка Лиза Фалеева выбежала из риги в штабную машину за папкой с оперативными документами. Машина стояла у левой стены риги. «Когда я доставала папку из несгораемого ящика, раздался страшный грохот и на меня свалились доски одной из стен машины, — вспоминала позже Елизавета Георгиевна. — Передняя часть машины сразу же загорелась. Еще ничего не понимая, еще не выбравшись из досок, я увидела, что пламя подбирается к полковому знамени, которое находилось на уцелевшей стене машины. Знамя было зачехлено и вложено в кронштейны. Стену покоробило, вытащить знамя я не могла и принялась отчаянно кричать: «Знамя! Знамя! Скорее!» К штабу из леса бежали солдаты. Двое из них повернули к машине, вскочили в нее. Я показала на ящик о документами. Один из солдат взял его, а мы с сержантом Свинцовым вытащили из горящей машины знамя...»
... Сама Лиза была ранена, и старшина мед. службы Михаил Гогоберидзе увел ее в санитарную машину. Когда машина стала отъезжать, кто-то из солдат подал Фалеевой кусок валика от пишущей машинки. Лизу и других по-страдавших отправили в госпиталь в Сланцы, а оттуда в Ленинград. Через несколько месяцев Лиза вернулась в бригаду и привезла с собой кусочек валика — память о страшном дне.

* * *
... 59-я армия была отведена с плацдарма за реку Нарва. Ее сменила 8-я армия генерал-лейтенанта Ф. Н. Старикова. Битва за плацдарм вступила в новую фазу. Завязались изнурительные, полные неожиданностей лесные бои. Не было опаснее места, чем «пятачок смерти» — так называли плацдарм. В эти дни на головы гитлеровцев мы обрушили более тридцати тысяч снарядов и мин, то есть почти восемьсот тонн металла и взрывчатки.
... Как-то утром, обходя наблюдательные пункты командиров батарей, мы с Шейниным зашли в землянку командира 6-й батареи Н. В. Калуцкого. Капитан Н. В. Калуцкий прибыл в бригаду из запасного артиллерийского пол-ка, куда попал после расформирования бригады морской пехоты. Он относился к той категории офицеров, которые перенесли все тяжелейшие испытания первых лет войны. Предельная требовательность к себе, исполнительность, смелость и находчивость были его характерными чертами. Он любил музыку, стихи, песни и сам неплохо пел. Мы с Шейниным проверили готовность батареи к бою, а потом зашли в землянку управления полка. Долго находиться там не пришлось. Немцы начали артиллерийскую подготовку, и мы поспешили на мой НП. Едва подбежали к наблюдательному пункту, как послышался свист снаряда крупного калибра. Бывалые фронтовики по звуку летящего снаряда определяли место его разрыва: недолет, перелет или твой... Мы определили, что этот — наш.
— Ложись! — крикнул Шейнин.
... Упали ничком между землянкой и НП. Позади нас раздался глухой взрыв и сразу же треск падающих деревьев, свист осколков. Нас забросало грязью и мокрым снегом. А когда мы подняли головы, то увидели, что землянка, из которой только что вышли, разбита прямым попаданием. Находившийся в ней командир отделения разведки старший сержант Саша Хрущ погиб.
... 26 марта артподготовка гитлеровцев была длительной и мощной. Сразу вышли из строя несколько наших наблюдательных пунктов, была повреждена линейная связь. Затем минуты зловещей тишины — и в атаку пошла вражеская пехота. Командиры наших стрелковых рот и артиллерийских батарей руководили отражением атаки из первой траншеи, которая проходила по опушке леса. Впереди была поляна, а за нею железнодорожное полотно. Прикрываясь насыпью, немцы подходили к железнодорожному полотну, перебегали через него и, поддерживаемые огнем танков, бросались в атаку. Танки здесь двигаться не могли — слишком болотистой была местность, — но огонь из-за насыпи вели сильный.
... Подполковник Шейнин приказал командиру дивизиона капитану Г. И. Стрешневу подавить вражеские танки. Одновременно два полка 58-й бригады поставили заградительный огонь, чтобы уничтожить немецкую пехоту перед нашей траншеей.
.... Два часа мы отбивали атаки гитлеровцев, следовавшие одна за другой. После короткого огневого налета части 109-го стрелкового корпуса перешли в контратаку, и к вечеру Сооскюльская группировка противника была окружена, а затем уничтожена.
... В достижении этого успеха немалая заслуга и воинов 1229-го гаубичного полка, составлявшего группу поддержки сводного полка 125-й стрелковой дивизии. Штаб 1229-го полка, возглавлявшийся майором С. Б. Ворониным, умело организовал управление огнем: в любую минуту огонь всей группы мог быть сосредоточен там, где это требовалось.
... Во время боя командир отделения разведки сержант В. М. Гильбурд заметил, что по нашей траншее к левому флангу, где располагался пулеметный расчет, бежит группа гитлеровцев. Не медля ни секунды, он бросил гранату, а затем открыл огонь из автомата. Фашисты были уничтожены. Но тут открыла огонь батарея шестиствольных немецких минометов. Разведчики 1300-го полка тут же засекли ее. Немедленно открыла ответный огонь наша батарея. Фашисты в свою очередь обнаружили ее. Прямым попаданием снаряда был выведен из строя орудийный расчет сержанта Фоминых, осколками ранило командира огневого взвода лейтенанта Пугачева и наводчика Ганина. Но они не ушли с поля боя. У комсомольца Ганина рана оказалась смертельной. Напрягая последние силы, он сам зарядил орудие и, уже теряя сознание, дернул за шнур. Раздался последний в его жизни выстрел — точно в цель. Два дня мы укрепляли линию обороны, оборудовали наблюдательные пункты, перемещали огневые позиции, подвозили боеприпасы. В этот период противник предпринял очередное наступление, на этот раз — на левом фланге роты, которую поддерживала 6-я батарея капитана Н. В. Калуцкого. Немецким автоматчикам удалось приблизиться к нашим траншеям. Они залегли и открыли сильный огонь. Через некоторое время фашисты поднялись в атаку. Положение было критическим.
— Разрешите мне уничтожить вражеские пулеметы! — обратился разведчик рядовой Горегляд к командиру батареи.
Калуцкий ответил не сразу — уж очень трудной была задача.
— Я лазейку нашел, — настаивал Иван.
... Получив разрешение, Горегляд взял две гранаты и пополз к немецким пулеметам. Чтобы отвлечь врага, разведчики батареи открыли огонь. Это помогло. Фашисты не заметили нашего бойца. Вскоре раздался сильный взрыв. Один пулемет умолк. А затем мы увидели, как Иван поднялся во весь рост, схватил немецкий пулемет и повернул его в сторону гитлеровцев. Когда фашисты опомнились, было уже поздно: пулемет строчил по ним. Рядовой Иван Горегляд навсегда запомнился мне таким, каким я видел его перед боем, — задорным, улыбчивым восемнадцатилетним пареньком. Ваня отличался огромной доброжелательностью, отзывчивостью, способностью очень просто, без рисовки, переносить все тяготы фронтовой жизни. Он мог просидеть на наблюдательной вышке две-три смены подряд в мороз, на ветру, мог без устали оборудовать огневые позиции. Общительный, всегда готовый прийти на помощь товарищам, Иван Горегляд в трудные минуты боя проявил себя как герой.
Атака немцев сорвалась. Гитлеровцы произвели сильный артиллерийский налет по нашему переднему краю.
Прямым попаданием снаряда была разрушена траншея, где находились разведчики батареи. Их засыпало землей, многих контузило, а Ваня Горегляд был убит.
...Над полем боя опускались сумерки. Разведчика Ивана Горегляда и наводчика Михаила Ганина хоронили все воины батареи. Молча стояли бойцы у братской могилы, провожая в последний путь двух героев — обыкновенных советских парней, комсомольцев.

* * *
... Видя безрезультатность наступательных операций, противник с 1 апреля перешел к обороне. На отдельных направлениях он, правда, предпринимал атаки мелкими группами пехоты, рассчитывая улучшить свои позиции. Но эти атаки успеха не имели. Наступило затишье.
... Разведка установила, что фашисты подвозят боеприпасы, меняют части и укрепляют позиции. Повозки и автомашины гитлеровцев двигались в основном в сторону передовой, по дороге от деревни Мыхви. Они проходили с определенным интервалом. Хотя нами просматривался лишь небольшой участок дороги, мы все же решили ударить по фашистам.
... Вычислители подсчитали: просматриваемый участок вражеский транспорт проходит за 18–20 секунд. Снаряд долетает туда примерно за 12–14 секунд. Значит, успеть можно. Чтобы точнее вести обстрел, пристреляли два ориентира: один там, где открывалась дорога, второй — почти в конце ее видимого участка. На огневые позиции 2-го дивизиона 1229-го полка были переданы нужные установки. Вот на дороге показалась немецкая автомашина, за ней другая... Залп, второй... Машин как не бывало. Потом пошли повозки. И их постигла та же участь. Всего за первый день мы уничтожили около двух десятков машин и двенадцать повозок. Врагу пришлось прекратить движение по этой дороге днем. Но и ночью мы стали держать ее под
методичным артиллерийским огнем, затрудняя подход резервов противника, подвоз боеприпасов и продовольствия.
... В эти дни мы продолжали подтягивать ближе к переднему краю свои огневые позиции, оборудовали удобные НП, попрежнему вели усиленное наблюдение за врагом.
... Работать приходилось в условиях весенней распутицы. Опорные брусья орудий опускались в размякшую болотистую почву, в дороге застревали машины с боеприпасами.
... Общее затишье длилось недолго. Утром 6 апреля земля и воздух задрожали от артиллерийской канонады. Противник начал артподготовку по всему фронту плацдарма: сперва по нашему переднему краю, артиллерийским и минометным батареям, потом по штабам и переправам. С минуты на минуту мы ожидали начала атаки. Но прошло пятнадцать, двадцать минут, а ее все не было. Артиллерия противника снова перенесла огонь на наш передний край.
... Мы открыли ответный огонь по всем артиллерийским и минометным батареям гитлеровцев, по штабам, узлам связи, по живой силе на переднем крае. В результате нашего массированного удара несколько немецких батарей замолчали, но огневой бой продолжался. Целый час длилась артиллерийская подготовка противника.
... Было ясно: враг сосредоточил перед плацдармом свежие силы и опять будет пытаться сбросить нас в Нарву. После артиллерийской подготовки три пехотные дивизии гитлеровцев при сильной огневой поддержке артиллерии пошли в атаку. Наступление началось одновременно на нескольких участках из районов Сууреору, Лембиту и станций Вайвара и Сооскюла. Главный удар наносился в районе Сооскюла, Аувере. Стало очевидным, что основная цель противника — ликвидировать наш выступ на правом фланге плацдарма.
... Вслед за огневым валом все новые и новые волны немецкой пехоты и танков накатывались на наш передний край. Сначала пехота шла плотным строем. Подойдя ближе, автоматчики разбивались на мелкие группы и вклинивались в боевые порядки наших стрелков. Это было новое в тактике врага, но мы быстро разгадали его замысел. Мелкие группы гитлеровцев, которым удавалось просочиться, окружали наши автоматчики и уничтожали. И все же явное численное превосходство в пехоте и танках принесло противнику частичный успех: к концу дня ему удалось потеснить наши войска на выступе плацдарма.
... На рассвете следующего дня после получасового огневого налета немецкие танки и пехота возобновили атаку. Теперь уже две дивизии наступали с двух направлений: из Липсу-Паркое и Сооскюла. С началом вражеской арт-подготовки мы открыли ответный огонь по артиллерии, минометам и штабам противника, затем перенесли его по наступающей пехоте и танкам. Но гитлеровцы все лезли и лезли, особенно на наших флангах, стремясь как можно быстрее обойти их. Во второй половине дня создалось угрожающее положение для частей 256-й стрелковой дивизии и находившихся в ее боевых порядках 532-го и 564-го полков 42-й минометной бригады. Боеприпасы у них были на исходе.
... В ночь на 7 апреля в обоих полках побывал командир бригады полковник К. Ф. Викентьев. Он послал им семь автомашин с минами, но к минометчикам прибыли только две. Остальные были уничтожены. К вечеру обе немецкие дивизии соединились в районе отметки 32,2 и части нашей 256-й стрелковой дивизии оказались в окружении. Вместе с ними во вражеское кольцо попали 532-й минометный полк подполковника И. В. Волкова и 564-й минометный полк подполковника А. К. Махновецкого.
... Мне позвонил подполковник Шейнин и сообщил, что со своего наблюдательного пункта он хорошо видит бой минометчиков 42-й бригады и огнем своего полка оказывает им посильную помощь.
— Я приказал первому дивизиону перенести огонь на минометы противника, а второму открыть неподвижный заградительный огонь перед позициями минометчиков, — закончил доклад Л. И. Шейнин.
... Вскоре открыл огонь и полк Смирнова. Корректировал его Шейнин. Через некоторое время опять звонок от Шейнина: — На левом фланге пехота врага залегла. На правом — прет вперед, несмотря на потери. Автоматчики просочились в наши боевые порядки. Прорвались и три самоходки...
... Нужно было спешно принимать самые решительные меры, чтобы выручить части 256-й стрелковой дивизии и минометчиков. Вести огонь по противнику было приказано батареям 1300-го полка, позиции которого находились в полосе обороны 120-й стрелковой дивизии. Полк отразил девять немецких атак, подбил четыре «тигра» и уничтожил около трехсот солдат и офицеров.
... К вечеру фашистам все же удалось отсечь минометчиков от частей 256-й дивизии. Ночью 8 апреля полковник К. Ф. Викентьев сообщил мне по телефону, что готовится выход из окружения двух его минометных полков, и попросил помощи 58-й бригады. Он указал координаты участков, по которым нужно вести огонь.
... Едва я положил трубку, как снова раздался звонок. На этот раз звонил полковник Б. И. Кознов. Он приказал мне и командиру 80-й бригады полковнику Петрову огнем двух бригад обеспечить выход минометчиков из окружения.
... В течение трех часов мы с командирами минометных полков подполковниками Волковым и Махновецким согласовывали по радио все вопросы взаимодействия. В пять часов утра произвели десятиминутный артиллерийский налет по пехоте противника на участке прорыва, подавили ее, а после этого поставили огневую завесу на флангах коридора, по которому наши полки должны были выходить. Рано утром оба полка вырвались из окружения. Своих командиров минометчики несли на руках. Оба они, и Волков и Махновецкий, были ранены в ноги.
... Тесно взаимодействуя с 256-й стрелковой дивизией, минометчики в тяжелых двухдневных боях измотали противника, нанесли ему большой урон в живой силе и технике. Очень большое значение в той обстановке имела ак-тивная работа партполитаппарата, который в 42-й бригаде возглавлял начальник политотдела полковник Петр Дормидонтович Иващенко.
... 8 апреля наши артиллерийские бригады огнем поддерживали 120-ю стрелковую дивизию. Контратаковав противника, она восстановила ранее занимаемое нами положение. После этого на нарвском плацдарме опять наступило относительное затишье. Обескровленный и измотанный в боях враг прекратил наступление.

* * *

... Погода в апреле не радовала. Шел то дождь, то мокрый снег, дул холодный, пронизывающий ветер. Наш плацдарм на западном берегу Нарвы превратился в сплошное болото. Буксовали тягачи и даже тракторы. Боеприпасы иссякали, а это грозило серьезными последствиями в случае нового наступления врага. Для подноса всего необхо-димого был мобилизован весь личный состав бригады. Бойцам то и дело приходилось вытаскивать из болотной топи орудия и машины, на руках переносить снаряды и продукты питания.

... В период паводка артиллеристы оказались в трудном положении: огневые позиции некоторых батарей находились под угрозой затопления. Мы стали срочно по карте изучать новые районы местности, пригодные для размещения боевых порядков артиллерии. Удобных участков на плацдарме оказалось мало. Для подготовки большинства из них в инженерном отношении требовались колоссальные усилия личного состава.

... Чтобы орудия не залило паводковой водой, приходилось сооружать площадки и укреплять их бревенчатым настилом. Вокруг орудий строили двойные срубы, пространство между срубами засыпали землей. Лес приходилось носить на своих плечах по колено в воде за несколько сот метров от постройки. За время строительства мы спилили, перенесли и уложили более пяти тысяч кубометров лесоматериалов. Измученные тяжелой дневной работой, к вечеру бойцы едва передвигали ноги. Среди личного состава появились простудные заболевания. Неоценимые услуги в это трудное время оказали нам медики — врачи, военфельдшера и санинструкторы. Врачи Костюкова, Скокан, Суворов, военфельдшер Клавдия Мурина и многие другие оставили о себе самые теплые воспоминания.
... Помню, как пришел к нам в бригаду Вильгельм Антонович Скокан. Это было весной 1943 года, в период формирования бригады. Подойдя ко мне и теряясь под взглядами командиров полков, он неумело отдал честь, доложил:
— Товарищ комбриг, врач Скокан прибыл к вам.
... Я внимательно посмотрел на высокого широкоплечего офицера и спросил его:
— Какое у вас звание?
— Капитан медицинской службы, — ответил Скокан.
— Вот так и следовало доложить: «Капитан медицинской службы Скокан прибыл в ваше распоряжение на должность старшего врача 1300-го полка».
... По тому, как капитан отдавал честь и как неумело докладывал, я понял, что призван он из медицинского института.
— Видите за деревьями землянки? Там и располагается штаб вашего полка. Идите туда, представляйтесь командиру и приступайте к работе.
... Быстро освоился Скокан в полку, сразу завоевал уважение окружающих. Подкупало в нем необыкновенное трудолюбие, глубокое знание своей специальности, внимание к людям и забота о их здоровье. Полк, в котором он был врачом, выделялся своей чистотой. Пищеблок, столовая, нары в землянках личного состава и офицеров — все содержалось в образцовом порядке. Уж на что требовательным был командир полка подполковник Васильцов, но и тот не мог нахвалиться Скоканом, всегда ставил его в пример. Как врач он был выше всяких похвал. Вильгельм Антонович ощущал постоянную потребность в труде, и самая тяжелая работа была для него радостью. Став врачом полка, он с любовью и неистощимой энергией выполнял свои обязанности.
... Вскоре мы сумели проложить к позициям дороги и наладить работу транспорта. Запас продуктов питания и боеприпасов был пополнен. Стремясь полнее использовать передышку в боях, мы стали чаще проводить занятия с личным составом, беседы. Всю многогранную деятельность партполитаппарата в нашей бригаде возглавлял подполковник М. И. Никифоров. Среди его подчиненных особенно выделялись агитатор политотдела майор Приходько, секретарь парткомиссии капитан Кузьмин и инструктор старший лейтенант Таюрский. Эти высококультурные офицеры, скромные, принципиальные и отзывчивые, в любых условиях находили возможность побеседовать с бойцами. Они делали все, чтобы оказать помощь командованию. Большим авторитетом пользовался заместитель командира 1229-го гаубичного полка по политчасти майор И. Ф. Камкин.
... Внешне Иван Фотиевич ничем не выделялся: невысокого роста, худощавый, рыжеватый. Он был прост в общении, умел приковать внимание аудитории веским, зажигательным словом. Это был принципиальный коммунист, чуткий и отзывчивый человек. Беспрерывные бои, бессонные ночи, сырые окопы сломили меня. 8 апреля вечером я почувствовал сильный озноб. Кружилась голова, все тело было точно из ваты. Пришел В. А. Скокан. Попросил меня измерить температуру. Оказалось — около сорока.
— Не повезло вам, товарищ полковник, — сказал Вильгельм Антонович. — Надо ехать в медсанроту.
— Да что вы! — категорически отказался я. — Кто же в такой обстановке оставит бригаду?
К вечеру мне стало совсем плохо. Пришлось вызвать на наблюдательный пункт подполковника Дуданца, а меня отправили в штаб.
... В штабной землянке, едва вошел, повалился на солому. Всю ночь меня лихорадило, мучила бессонница. Ничто не помогло: ни жарко натопленная железная печурка, ни горячая гречневая каша, ни крепкий чай, ни лекарства. А с рассветом враг начал обстрел штаба, землянка ходила ходуном от разрывов, казалось, вот-вот развалится.
— Товарищ полковник, надо в другую переходить! — посоветовал адъютант.
Попробовал подняться, но не смог. Кружилась голова. Посохов поддержал меня и повел в землянку начальника штаба. Едва мы прошли несколько шагов, как послышался звук тяжелого снаряда.
— Ложись! — крикнул Посохов.
... Он повалил меня и сам бросился сверху. К нам подбежал сержант Назин. После взрыва снаряда он упал и больше не поднялся: осколок пробил ему грудь. Так погиб командир отделения штабных машин Иван Назин, ко-торый вместе с нами сражался еще под Сталинградом.
... Иван Назин с первых дней Великой Отечественной войны находился на фронте. На грузовике ЗИС-5 он подвозил на передний край боеприпасы, вывозил в тыл раненых.
... В июле 1942 года под Харьковом сам был ранен, когда вез боеприпасы на огневые позиции батареи, но не бросил машину. Истекая кровью, под разрывами вражеских бомб и снарядов, он доставил боеприпасы на передо-вую. Лишь после этого позволил отвезти себя в госпиталь...
... Артиллерийский налет кончился, а на передовой к тому времени враг начал атаку. «Как там наши?» — пронес-лось в голове. Я взял телефонную трубку, связался с начальником штаба.
— Обстановка сложная, — доложил В. И. Дуданец. — Непрерывно атакуют...
... Конца фразы я не услышал, потерял сознание. Когда пришел в себя и открыл глаза, увидел лицо полкового врача Зинаиды Костюковой.
— Больше медлить нельзя, товарищ комбриг, — сказала она. — Это может для вас плохо кончиться.
... 9 апреля 1944 года меня в бессознательном состоянии отправили в госпиталь в город Сланцы. Потянулись одно-образные госпитальные дни.
... Вскоре меня навестил полковник Кознов. Долго мы беседовали с Борисом Ильичом. Он подробно рассказал мне о последних боях.
... 18 апреля в пять часов тридцать минут, после мощной артиллерийской подготовки по всему фронту плацдарма, длившейся полтора часа, противник начал наступление. Распутица не давала возможности развернуть боевые порядки, поэтому дрались главным образом вдоль дорог.
... 19 апреля части 256, 80 и 120-й стрелковых дивизий 8-й армии отбили 16 атак. Замысел гитлеровцев был сорван. И на этот раз большую помощь пехотинцам оказали наши артиллеристы. Военный совет 8-й армии отметил особо отличившиеся в этом бою части, среди них была и 58-я гаубичная бригада.
... От имени Военного совета Ленинградского фронта Борис Ильич вручил мне орден Отечественной войны I степени.
... И еще одну очень приятную новость сообщил мне полковник Кознов. За успешные бои на нарвском плацдарме 18-я артиллерийская Гатчинская дивизия прорыва была награждена орденом Красного Знамени.
— Я здесь разговаривал о вашем состоянии, — сказал Борис Ильич. — Врачи считают, что после госпиталя вам не-обходим отдых. Может, в дом отдыха на пару неделек, а? Как вы на это смотрите?
... Как током ударило! Тотчас вспомнилась семья в недавно освобожденном городе Ветка под Гомелем — жена, дочь, сын... За всю войну представилась первая возможность увидеться с ними.
— Знаете что, Борис Ильич, — стараясь оставаться спокойным, ответил я, — если есть такая возможность, прошу разрешить мне съездить к семье.
— Что ж, — подумав, ответил он. — Пишите рапорт. Буду просить генерала Одинцова.
Через день поздно вечером ко мне в палату вбежал сияющий брат Саша.
— Ну, братан, пляши! — с порога крикнул он. — Едем домой!
... Борис Ильич сдержал слово. Мне разрешили отпуск домой на пятнадцать дней. В эту поездку я решил взять с собой брата Сашу и адъютанта Посохова.
... К Матвею Посохову я был очень привязан. Уже три года мы воевали вместе. В бою он был смел и находчив, в трудные минуты умел шуткой подбодрить других. Мне хотелось сделать ему приятное — дать возможность повидать родные места. С горячей благодарностью ко всему персоналу госпиталя покидал я его стены. Особенно теплым было прощание с врачом Анной Владимировной, человеком, который буквально выходил меня. И вот мы в машине. У ног — чемодан, за рулем, рядом со мной, — брат Саша, позади — Посохов. Перед отъездом на родину я заехал в штаб бригады, чтобы повидаться с друзьями и выполнить кое-какие формальности. На время моего отсутствия исполняющим обязанности командира бригады был назначен подполковник Н. К. Шарай, начальник разведки 18-й артиллерийской дивизии. Я передал ему дела, познакомил с людьми. Теперь перед дивизией, а стало быть, и перед бригадой стояла новая задача: обеспечить жесткую оборону частей 8-й армии.
Последний раз редактировалось ROST 07 сен 2013, 08:12, всего редактировалось 1 раз.

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 06 сен 2013, 18:37

24 часа из жизни молодого офицера-топографа...под Нарвой.

Недолет. Перелет. Недолет. По своим артиллерия бьет… А. Межиров.

... Когда закончилась война и я оказался дома в родном Ленинграде, мои близкие часто спрашивали: “Вот ты был на фронте, воевал, а хоть кого-нибудь ты убил на войне? Или хотя бы стрелял по врагу и мог его убить?” И мне как-то неловко было отвечать, что никого не убил и даже не стрелял во врага, хотя не раз бывал на самом переднем крае и сам мог быть много раз убитым или раненым, но бог миловал.

... А моя задача на войне состояла в том, чтобы помогать тем, кто стрелял и убивал, делать это как можёно успешнее, обеспечивать точное поражение целей при наименьшем расходе боеприпасов, а также, что не менее важно, обеспечивать безопасность наших войск от поражения огнем своей артиллерии и авиации. Этим на фронте занимались военные топографы, и диапазон их деятельности был широк. Например, в период блокады Ленинграда артиллерия Ленфронта очень успешно вела контрбатарейную борьбу против фашистской дальнобойной артиллерии, обстреливавшей город, и в этом была большая заслуга военных топографов. Командиры передовых частей и подразделений часто неверно показывали свое местоположение, ошибаясь на сотни метров, и в результате несли потери от огня собственной артиллерии и авиации. А иногда, даже убедившись в своей ошибке, боялись ее исправить, ибо это могло повлечь обвинение в “отступлении без приказа” и строгую кару за это, и предпочитали не признавать ошибки и нести потери. Такова была цена всеобщего страха, толкавшего многих на заведомую ложь. Слово “отступление” вообще тогда для нашей стороны не употреблялось. Официально и по приказу мог происходить только “отход”.

... Именно такая обстановка неразберихи создавалась, когда 2-я Ударная армия Ленфронта, наступавшая с Ориенбаумского плацдарма на Нарву, во второй половине февраля форсировала частью своих сил реку Нарову южнее города Нарвы и захватила обширный плацдарм на ее левом берегу, угрожая окружением фашисткой группировке в Нарве. До 29 февраля 1944 года здесь шли ожесточенные бои, называемые боями местного значения, за овладение господствующей высотой Синемяэ и железнодорожной станцией Аувере-Ям. Силы 2-й Ударной армии иссякли, перерезать железную дорогу и шоссе на Нарву она не смогла и, отходя, стала закрепляться на невыгодном заболоченном и залесенном рубеже, с тем, чтобы затем передать его подошедшей с Волховского фронта 8-й армии, а самой отойти в тыл на отдых и пополнение. Поэтому в последних числах февраля командованием было принято решение провести на плацдарме уточнение переднего края обороны...
... Наше подразделение топографического отряда, приданное для этой цели штабу 2-й Ударной армии, расположилось на правом берегу Наровы в случайно уцелевшем в глубине лесного массива хуторе. Все строения возле дорог были или уничтожены, или уже заняты. А к этому хутору, носившему странное название Никитини (Никитин на эстонский лад), дорога была занесена глубоким снегом, и нам пришлось два километра буквально на руках тащить туда нашу полуторку. А было нас всего 8 офицеров, два десятка солдат и одна эта полуторка. На следующий день после прибытия сюда и обустройства на новом месте, к нам пожаловал на штабном броневичке начальник топографического отделения штаба армии подполковник Токарев. Помнится, в это время мы, несколько молодых офицеров, воспользовавшись свободной минуткой, забавлялись пальбой из личного оружия. У меня это был наган изготовления 1918 года. У расположенной за домом баньки мы испытывали прочность наших и немецких шлемов, подобранных на обочине дороги по пути сюда. Выяснилось, что наганная пуля с расстояния в 10 шагов немецкий шлем не берет, но запросто дырявит нашу каску. Прервав наше развлечение и отругав за бесполезную трату патронов, наш начальник отделения собрал всех офицеров в избу, где прибывший подполковник поставил нам задачу. Предстояло уточнить передний край в 3-х дивизиях, находившихся на плацдарме. В каждую направлялось по 2 офицера. Затем выдали нам топографические карты масштаба 1:50000 и сухой паек на одни сутки. Сложив паек в вещьмещок, а карты в полевую сумку, забрался я со своими товарищами в кузов полуторки, а начальник наш сел в кабину и, предводительствуемые штабным броневичком, направились мы к переправе, расположенной возле уцелевшей на правом берегу деревеньки Усть-Жердянка. По переправе немец методично постреливал и во льду тут и там чернели округлые пробоины, но мы удачно проскочили это опасное место.
... На левом низком берегу под глубоким снегом просматривались очертания покинутого врагом оборонительного рубежа, а у самой кромки берега тянулся то ли завал, то ли маскировочный забор из переплетения рубленого кустарника и еловых веток. Несколько отступая от берега, на заснеженной равнине торчали кое-где черные трубы сгоревших хуторов, а за ними простиралась в обе стороны высокая стена хвойного леса. Наезженная дорога от переправы разбегалась в разные стороны. У ответвлений стояли стрелки-указатели с наименованиями “хозяев”, в чьи владения вела дорога (напр. “Х-во Косолапова”). Мы поехали по средней с наибольшим числом указателей и наиболее торной, которая вывела к опушке леса и повернули вдоль нее. Через несколько сот метров дорога круто свернула в лес на широкую и бесконечно длинную просеку с глубокими канавами по обеим сторонам и интенсивным движением по ней в обе стороны машин, конных упряжек и пешеходов. Когда мы подъезжали к опушке, заметно стало в лесу большое оживление. С левой стороны просеки белели палатки медсанбата. Справа дымили походные кухни и высились штабеля зеленых снарядных ящиков. Через глубокие канавы по сторонам наезженной дороги были часто положены свежерубленые мосточки, по которым загоняли в лес машины, кухни, фургоны и лошадей с повозками. Лошадей, надо сказать, обе воюющие стороны использовали здесь довольно широко. В разных местах через дорогу на шестах были перекинуты телефонные провода. Проехав еще с полкилометра, мы остановились. В ранних февральских сумерках в лесу слева было заметно оживление возле нескольких добротных землянок, из труб которых вился дымок, а снег вокруг был плотно утоптан. Оказалось, что тут размещается штаб стрелковой дивизии, да на задание были определены я и Липин — два младших лейтенанта. Подполковнику Токарев представил нас начальнику оперативного отделения штаба дивизии, который уже был предупрежден о цели нашего прибытия. Передав нас с рук на руки, Токарев с остальными уехал дальше.
... Местный подполковник распорядился пристроить нас до утра в землянке у связистов, где мы, разомлевшие у жаркой печки, споловинили свой сухой паек, подсушили портянки, а потом, кое-как скрючившись на полу на еловых лапах, заснули под непрекращавшуюся болтовню телефонисток: “ромашка, ромашка, я букет… передает 21-й… сообщите сколько у вас “карандашей”… подбросьте “огурцов”… и т. п. (Таков был нехитрый фронтовой код телефонных переговоров). Среди ночи я неоднократно просыпался от завываний и близкого грохота разрывов мин немецкого “ишака” — так именовался реактивный шестиствольный миномет, за издаваемый им при запуске мин характерный прерывистый, завывающий и очень противный звук. Еще не рассвело, когда присланный от подполковника связной разбудил нас и передал, чтобы через 20 минут мы были в штабной землянке. Быстро согнав сон умыванием снегом и прикончив свой сухой паек, а последний ржаной сухарь сунув в карман полушубка, я со своим напарником направился в штабную землянку. Со стороны переднего края слышались почти беспрерывная ружейная пальба, пулеметные и автоматные очереди. В землянке было полно офицеров, столпившихся вокруг стола над расстеленными на нем картами. Из разговоров было понятно, что ночью немцы в нескольких местах просочились через боевые порядки в наш тыл и шедшие утром от полковых кухонь разносчики термосов с пищей были обстреляны и вернулись обратно. Прервана была и телефонная связь с частью батальонов. К тому же с рассветом усилилась перестрелка из стрелкового оружия. В общем обстановка был неясная. ...В землянке также находились присланные за мною и Липиным представители полков, в которые мы направлялись. Вызваны были те, кто в штабах своих частей отвечал за правильность нанесения на карты положения своих рот и батальонов и контролировал это непосредственно на местности. У меня это был капитан, помощник начальника штаба полка. У Липина им оказался топограф полка, должность недавно введенная и комплектовавшаяся из младших командиров, имевших гражданскую топографическую специальность. Не удивительно, что Липинский сопровождающий был старшиной. Мой капитан на мое счастье оказался человеком толковым и не амбициозным; был он не из кадровых военных, а бывший инженер по лесоустройству. С чтением карты и ориентированием на местности у него все было в порядке.
... Здесь следует пояснить, что из-за больших людских потерь в боях за плацдарм, в дивизии на переднем крае осталось два полка и недавно приданный дивизии отдельный лыжный батальон, занимавший по фронту полосу даже большую чем соседний с ним полк. В полках же была двоичная структура: они состояли из 2-х батальонов, батальоны из 2-х рот, роты из 2-х взводов. Это стало мне известно при получении инструктажа от начальника оперативного отделения штаба дивизии, а так же то, что я направляюсь в левофланговый полк и отдельный лыжный батальон. Перед тем как нас отпустить, подполковник поинтересовался нашим вооружением. Оно состояло у обоих, из наганов с неполным комплектом патронов. Он посчитал это совершенно недостаточным, пожалел, что не может вооружить нас автоматами и велел довооружиться гранатами, ящик с которыми стоял у входа в землянку. Взяв из него по паре гранат в карманы, мы отправились в путь, каждый за своим провожатым.
... Вышли опять на прямую, как стрела, лесную дорогу, на которой сегодня было еще более оживленно. Из леса на дорогу с разных сторон выходила группами пехота в новых белых маскхалатах и ускоренным шагом шла в направлении передовой. День был нелетный, слабоморозный, сыпал редкий снежок из низких туч. Пройдя километра полтора, мы дошли до КП полка, расположенного у перекрестка лесных дорог в землянках, естественно более скромно выглядевших, чем дивизионные. Там же неподалеку располагалась батарея полковых минометов, которую я бы и не заметил, если бы она не дала неожиданный залп и сразу же умолкла. Здесь мы долго не задержались. Командир полка не расположен был с нами разговаривать, на меня почти не взглянул и сказал, обращаясь как бы и не ко мне: “на карте наше положение обозначено правильно, вам остается это только подтвердить и дать вашу карту мне на подпись для утверждения”. Я уже знал, что в штаб дивизии должен вернуть карту с подписями командиров батальонов и полка, подтвердившими свое согласие с моими данными.
... Мы двинулись дальше. Я, двадцатилетний младший лейтенант, после ускоренного выпуска из военного училища, всего четыре месяца как находился на фронте и успел за это время поучаствовать под Ленинградом в развитии артиллерийских опорных сетей, которые все-таки были удалены от передовой на три-пять километров. Или занимался при штабе топографического отряда в стационарных условиях изготовлением различных специальных карт, с нанесением на них разведданных о противнике. Конечно, под бомбежки и артобстрелы до этого я уже попадал, но под вражескими пулями оказался впервые. Продвигаясь вперед, мы обнаружили на дороге двое разбитых саней и трупы лошадей, но людских не было. В этот день мне еще и в других местах попадались лошадиные трупы, так как подвозить боеприпасы к передовой по заснеженным лесным дорогам на лошадях было всего удобнее. Лошади гораздо беззащитнее человека, умеющего прятаться и легче переносить контузию. (Интересно, есть ли статистика, сколько погибло этих бедных животных?) Вскоре я обнаружил, что потерял ориентировку. Просек на местности было явно больше чем на карте, на которой очевидно они были показаны не все. Следовательно, на карте, где 500 метров на местности умещались в одном сантиметре, просеки были показаны с отбором через одну, да еще справа имелась свежая вырубка, которой на карте не было вообще. Я почувствовал себя очень скверно. Признаться капитану, что я не могу точно определить наше местонахождение, оказалось мне неудобным, даже позорным. Что обо мне подумают: “Присылают тут салажат беспомощных на проверку!” Оставалось только надеяться, что впереди на подходе к передовой, обнаружатся надежные ориентиры. Жаль, что здесь невозможна была инструментальная привязка, это-то я умел делать, а тут получалось форменное “гадание на картах”.
... Наконец капитан остановился и показал на нитки телефонных проводов, повернувших в глубь леса и отходившую в том же направлении тропинку. Здесь нам надо было повернуть в 1-й батальон. Я прикинул по часам, примерно сколько времени мы прошли прямо по просеке, и отложил на карте расстояние которое могли пройти за это время, правда, при этом несколько раз приходилось ложиться и пережидать артналеты. Ошибка при таком определени “на глазок” могла достигать сотен метров. С той стороны, куда мы повернули, раздавались длинные пулеметные очереди. “Что-то фрицы с ночи никак не угомонятся,” — сказал капитан. Я спросил, почему он уверен, что это работает немецкий пулемет? Да у нас там ни одного станкового не осталось, а из ручного так долго и часто стрелять не будут”. Углубившись в лес, вскоре увидели впереди на тропе две странные фигуры, идущие нам навстречу. Первая высокая и неимоверно широкая, вторая маленькая, которая вначале даже не была видна из-за первой. Это оказалось — здоровенный пленный немец и его щупленький конвоир. На пленного были навьючены несколько пустых термосов, и он явно с удовольствием выполнял эту услугу. Конвоир предупредил нас, что на подходе к батальону имеется простреливаемая поляна. Вскоре мы подошли к этому месту. Это была узкая и длинная, метров 30 шириной заболоченная прогалина в лесу, но на карте она обозначена не была. Капитан сказал, что нам надо это открытое пространство перебегать по одному и сделает он это первым, и побежал по натоптанной в глубоком снегу тропинке. Когда он уже почти достиг противоположной опушки, справа ударил близкий пулемет длинной очередью трассирующими пулями. Выглядело это так, будто над поляной протянулись раскаленные огненные проволоки. Хотя на поляне уже никого не было, немец еще продолжал некоторое время стрелять и наконец умолк. Капитан, благополучно перебравшийся, стал мне махать с опушки и кричать, чтобы теперь перебегал я. Я добежал уже до половины поляны, когда ударил пулемет и передо мною понеслись огненные нити. Я успел плюхнуться в снег и быстро пополз вперед под грохот и визг несущейся надо мною пулеметной очереди, а перед опушкой скатился то ли в заснеженный окоп, то ли в канаву...
...Поджидавший меня капитан, вытянул меня за руку и помог отряхнуться. Снег забился в рукава, карманы, за ворот полушубка, а самому мне стало жарко. Прошиб пот! Капитан стал кликать своего связного, но тот видно, увидев, как я упал, струсил, за нами не последовал и куда-то исчез. Сделав еще несколько шагов вглубь леса по тропинке, мы увидели подобие землянки, на крыше которой стояла пушка “сорокапятка” (так называли легкие 45-ти мм. пушки, считавшиеся батальонной артиллерией). Это был командный пункт командира батальона. Возле него на нескольких волокушах лежали тяжело раненные бойцы, а один легко раненный в руку, нацмен по виду 1 сидел на зарядном ящике и единственный из всех громко с подвыванием стонал. Сержант-санинструктор бинтовал ему руку и приговаривал: “Вой не вой, все равно с такой царапиной в тыл не отправлю”.
... В землянке гремел мат – перемат, — молодой капитан, командир батальона, и бывшие здесь же оба его ротных честили, на чем свет стоит артиллерийского капитана, командира минометной батареи, накрывшей своим залпом вместо немецкого пулемета позицию одной из рот. Убитых не было, но несколько человек тяжело раненных были существенной потерей для обескровленной роты. Я стал свидетелем того, как артиллерия била по своим, и понял, что здесь предстоит серьезная работа.
... Направились в левофланговую роту. Везде был одинаковый невысокий смешанный лес и совершенно плоский рельеф. Зацепиться для привязки здесь было не за что. Я стоял у норы командира роты, глубокомысленно уставясь в карту. Предположительно в стороне противника лес должен был скоро кончиться и следом начиналось чистое пространство с постепенным подъемом к станции Аувере-Ям. За станцией на вершине холма, судя по карте, должна была быть кирха — хороший ориентир, но сохранилась ли она? Мой сопровождающий, тоже заинтересованный помочь мне в ориентировке и видя мои затруднения, взял инициативу в свои руки. “Компас у вас есть”? — спросил он. — “Конечно, есть”. — “Тогда, — посоветовал он — можно попытаться взять компасный пеленг”. И стал расспрашивать командира роты, можно ли увидеть что-либо на стороне противника, например, взобравшись на дерево. “И на дерево забираться не надо, — сказал он. Мой командир взвода, старший сержант, ходил за наш передний край в разведку; лес тут действительно скоро кончается, переходит в кустарник, а до немцев еще метров 300, они окопались на склоне повыше. А мин тут мы не ставили”. И он позвал взводного, здоровенного сержанта в белом маскхалате и немецких шлеме и бурках. Сержант сказал, что видел шпиль кирхи. Сразу же было принято решение идти за передний край в сопровождении сержанта. Перебравшись через снежный вал, мы крадучись, вслед за старшим сержантом двинулись в сторону противника. Лес сразу стал редеть и перешел в густой кустарник. Осторожно прошли еще несколько десятков метров, и тогда сквозь верхние ветки кустов стал просматриваться шпиль кирхи. Я сориентировал карту по компасу, а приложенную к изображению кирхи визирную линейку направил на видимый ее шпиль и карандашом провел на карте засечку на себя. На душе отлегло. Половина дела, причем самая главная, была сделана, и мы повернули обратно. Направление, на котором находилась позиция роты, было ясно, оставалось уточнить расстояние. Пока я изучал карту, стоя у норы командира роты, то обратил внимание на небольшой голубой штрих на ней с характерным в одном месте изгибом. Штрих этот обозначал канаву. Прочерченное направление пересекало этот штрих недалеко от изгиба. И тут я вспомнил, что переползая под обстрелом поляну я скатился в канаву. Очень похоже, что это она и была обозначена на карте. Я сказал о своем предположении капитану, и мы направились, придерживаясь направления по компасу к канаве, считая шаги. Подойдя к канаве, мы уже знали, что немецкий пулемет уничтожен, а раненые эвакуированы. Это нам сообщил наш связной, с виноватым видом поджидавший нас у землянки комбата. Капитан обрушился на него с руганью и угрозами, обещая упечь в штрафбат, но долго гневаться было некогда, и мы уже втроем продолжали двигаться дальше.
... Выйдя на канаву, разошлись по ней в разные стороны и почти сразу капитан прокричал — “нашел”! Действительно, канава здесь изгибалась так, как это было показано на карте. Все сразу стало на свои места. Привязать и нанести на карту правофланговую, роту было теперь уже делом не хитрым. Покончив с этим, вернулись в землянку комбата, и я нанес на его карте уточненное положение его позиции, а он без лишних слов подтвердил это подписью на моей карте. В мою задачу входило особенно тщательно обследовать фланги и стыки между частями и подразделениями. В 1-м батальоне левый фланг не имел непосредственной связи с соседом. Все тот же старший сержант, что выводил нас за передовую, сообщил что ходил разыскивать соседей и обнаружил в лесу двух солдат из другой дивизии, сидевших в секрете метров за 200 от их левого фланга. Правый же фланг батальона выходил на ту широкую вырубку, что видел я, еще идя сюда по магистральной просеке. Эта вырубка, шириной не менее 400 метров, ни кем занята не была. Мне объяснили, что со 2-м батальоном полка у них здесь огневая связь, при этом просили, когда я там буду, передать, чтобы в их сторону не стреляли. Похоже, что у тех положение соседа тоже было неверно обозначено, и они стреляли в сторону своих, полагая, что там противник. Тем более, что и франкирующий огонь немецкого пулеметчика, пробравшегося сюда ночью, вводил их в заблуждение. Чтобы попасть во 2-й батальон, нам необходимо было вернуться на магистральную дорогу и с нее снова сворачивать к передовой. Я уже не терял ориентировку и уточнение положения переднего края, как во 2-м батальоне, так и в отдельном лыжном, все прошло благополучно еще и потому, что он у них самих нанесен был правильно и фланги их смыкались впритык.
... Когда я был у лыжников, то стал свидетелем допроса пленного. Он был из числа тех, кто просочился ночью и взят был утром при прочесывании ближнего тыла. Вид у него был плачевный: лицо побито и в крови, вывернутая пилотка натянута на уши, на шее намотано грязное вафельное полотенце, но на ногах добротные серые с желтыми головками бурки, в которые этой зимой были обуты все немецкие солдаты на передовой. Но их ему осталось носить не долго, они пользовались большой популярностью и у наших солдат, обутых в валенки. Узнав, что из лыжного батальона я дальше направляюсь в штаб дивизии, мне предложили отконвоировать туда пленного, и я чуть было не согласился, но мой сопровождающий не дал мне совершить оплошность, в двух словах объяснив грозившие мне неприятности: выполняя свое задание, я не должен был связывать себя посторонним делом, неизвестно еще как могущим обернуться...
... Люди на переднем крае с нетерпением ждали замены. Само название армии — 2-я Ударная — говорило, что они не предназначены для обороны. Этим отчасти объяснялось и то, что они не спешили обустраивать свои рубежи. И само мое появление у них уже вселяло надежду. Везде, где я побывал, у меня спрашивали: “Скоро ли смена, что там в тылу об этом слышно и видно?” И я говорил, что, видимо, скоро, что видел на марше группы пехоты, обмундированные в новое, а мой капитан даже высказал предположение, что смена может произойти предстоящей ночью. Видимо, и немцы что-то пронюхали, и этим была вызвана их ночная глубокая разведка боем. Работа, занявшая по времени более трех часов, была закончена. Пора было возвращаться в штаб дивизии, опять на ту сторону, которую, как отсюда было слышно, немцы продолжала методично обстреливать. Но делать нечего, и на обратном пути мне и моим спутникам не раз пришлось плюхаться в снег при близких разрывах.
... Надо сказать, что мне с моим капитаном крепко повезло. Он понял сразу, что я желторотый, необстрелянный юнец, и взял меня под свою опеку. Случай довольно редкий. Обычно, и до этого и впоследствии, я и подобные мне, постоянно подвергались со стороны фронтовых старожилов насмешкам и розыгрышам. Заметив, еще когда мы шли к передовой, что я при каждом резком звуке, будь то близкий хлопок ударившей в дерево пули или ее свист, невольно дергаюсь, он успокоил меня сказав: “Все, что нами слышно, не нам предназначается, а свою пулю не бывает слышно, поэтому и дергаться нечего”. И главное, конечно, что он помог разобраться в неясной обстановке на переднем крае 1-го батальона, а затем по возвращении на КП полка, сам доложил угрюмому подполковнику всю сложную ситуацию в этом батальоне. И на моей карте без каких-либо возражений появилась последняя, довольно витиеватая подпись, а подполковник, показавшийся мне утром грубоватым, на этот раз разговаривал со мной вежливо.
... Когда я, теперь уже один, выбрался на магистраль, то вскоре увидел бредущего по ней младшего лейтенанта Липина. Теперь он был “вооружен до зубов” трофейным карабином, который нес почему-то по-охотничьи, на ремне дулом вниз. Встреча была очень кстати; мы присели на обочине и, во избежание недоразумений, согласовали на наших картах положение на стыке проверенных нами полков. По пути до штаба дивизии делились своими впечатлениями. Нас обоих просто потрясло все увиденное. После добротно обустроенных позиций под Колпином, где нам до того пришлось побывать и где стыки частей были самыми оберегаемыми местами и находились под постоянным вниманием начальства всех рангов, увиденные здесь нами “дыры” и царившая неразбериха, результатом который были неоправданные потери, — не укладывались в нашем сознании. Липин рассказал, как ему пришлось разворачивать одну роту, которая оказалась повернута к противнику не фронтом, а своим флангом, и в результате этим маневром удалось сократить величину разрыва с ротой соседнего батальона.
Добравшись до КП дивизии и отчитавшись о полученных результатах, мы тут же узнали: наш капитан Катин уже звонил из соседней дивизии, интересовался нами и обещал скоро приехать и нас забрать. Больше мы здесь никому не были нужны и поэтому, забрав оставленные здесь вещмешки, вышли на дорогу, присели на сваленные у обочины бревна и стали дожидаться своих. И сразу почувствовали голод, до этого о себе не напоминавший. Вещмешок мой был пуст, там были только ложка с кружкой и пачка папирос. У Липина оказалось несколько кусков сахара; он как некурящий получал его вместо папирос. Тут я вспомнил про засунутый утром в карман сухарь, и мы поделили мой сухарь и его сахар. Липин с кружками сбегал через дорогу за кипятком к шалашам расположившейся там на днёвку пехоты, и мы смогли утолить, если не голод, то хотя бы частично жажду. После чего я с наслаждением закурил свой “Беломор”.
... Ждать пришлось непредвиденно долго. Оказавшись в вынужденном безделье, мы стали невольными наблюдателями происходившего в этом прифронтовом лесу. Тяжело груженые трехтонные ЗИСы, натужено гудя, съезжали с трассы в лес, чтобы разгрузить под прикрытием мохнатых елей свой смертоносный груз. А со стороны передовой на санях подвозили в медсанбат тяжело раненных. Белея бинтами, все обязательно с личным оружием, брели сюда же легко раненные. Связисты, обвешанные катушками телефонных проводов, тянули вдоль дороги очередную линию связи. Я поделился с Липиным невольно родившимся у меня сравнением, — просека эта для плацдарма как бы свой “Невский проспект”. А дальнейшем в нашем внутреннем обиходе прижилось это наименование, — сюда нам, топографам, еще часто приходилось наведываться. Уже много-много лет спустя, я случайно услышал в передаче по радио воспоминания одного фронтовика о боях на этом плацдарме, что у них “Невским проспектом” было принято называть основную трассу плацдарма.
... Уже начало смеркаться, когда появилась наша полуторка. Задержка была вызвана тем, что один из полковых командиров не соглашался с уточненными данными нашего топографа, отказался поставить свою подпись и послал его обратно на передний край перепроверить свои сведения. Повторная проверка подтвердила, что наш товарищ прав, но этот результат никак не устраивал командира полка, грозя ему обвинением в отходе на несколько сотен метров, и он вновь отказался подписывать. Недоразумение разрешилось только в штабе дивизии, где начальник штаба согласился с тем, что — “нет основания не доверять топографам”. На этом конфликт был исчерпан. В кромешной тьме, в медленно ползущей с затененными фарами полуторке, мы возвращались на хутор Никитини, ставший нашим домом на всю зиму и весну 1944 года.
... Происшедшее со мной в описанные здесь сутки — это всего лишь один и не самый значительный эпизод из целой цепи подобных, из которых складывалась фронтовая повседневность для миллионов людей и не была для них чем-то необычным. Для меня же это было первое настоящее боевое крещение, первый случай, когда выполнение служебного долга потребовало от меня дополнительных волевых усилий в непривычных условиях. И все случившееся тогда оставило неизгладимый след в моем сознании, побуждая впредь к добросовестному исполнению своего долга и нетерпимости к любой халтуре, некомпетентности и тем более ко лжи.
... Впоследствии в памяти вновь и вновь всплывали картины виденного и пережитого, в том числе и о той канаве, благодаря которой удалось так удачно определиться на переднем крае. Ведь всего какой-то небольшой штрих на бумаге, изображающий канаву, которую мог и не заметить в сплошном лесу снимавший план топограф, или проигнорировать вычерчивающий его картограф, но какую неоценимую роль сыграл этот штрих!
И как тогда, я теперь снова говорю: “Низкий поклон тем, кто добросовестно трудится над созданием точных планов и карт!”

А. Межиров.

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 06 сен 2013, 18:57

• «Военная литература» • Дневники и письма.

Дневник ополченца 88-го артиллерийского полка 80-й стрелковой Любанской дивизии Василия Чуркина


__12 февраля. Из Дружной Горки едем в Кингисепп через Волосово. Наша дивизия получила пополнение. Идем для преследования врага.
__13 февраля. Деревня Межно.
__16 февраля приехали в Кингисепп.
__17 февраля. За Кингисепп 5 км, деревня Александровская Горка. Немцы все дома сожгли. Приехали в деревню. Монастырек, дома все кирпичные, но остались только одни стены, все сожжено. Негде согреться. Несколько часов прыгаем на снегу, стараемся согреться. Но вот появился огонек, Иван Кашеваров разжег костер, его
окружили, не подойдешь. Всем хочется погреться у костра. Кашеваров Иван из Кургана, работал на железной дороге, забивал костыли в шпалы. Малограмотный, косноязычный, говорил вместо «что ты ищешь» «кого ты ищешь», вместо «чайку попьем» «чайкЮ попьем». Имел три судимости, прошел все лагеря. Положительное в нем — он здорово и быстро умел приспосабливаться к обстановке в любых плохих условиях. Вот и тут все растерялись, не видя выхода, замерзли, потускнели, а Кашеваров разжег костер — и все оживились.

... От деревни Монастырек направились к берегу реки Нарвы. Около реки тоже деревня, но все дома сожжены. За рекой Нарвой плацдарм, пятачок диаметром около тридцати километров. Через реку построены два моста на сваях и одна дорога на льду. С правой стороны город Нарва, в нем еще немцы. Там у них много техники и оставить ее нам они не хотели. Немцы здорово сопротивлялись и, во что бы то ни стало, старались выбить нас с плацдарма. От города Сланцы до среднего моста через реку Нарву, через гати, болота расстоянием в двадцать километров устроен из толстых пластин настил, неширокий для проезда машин только в один ряд, но на некоторых расстояниях по обе стороны сделаны разъезды для пропуска встречного движения. Грузовые машины во избежание затора, пробок, ходили по точному расписанию и встречались только около разъездов. По настилу из Сланцев сплошным потоком шли грузовые машины со снарядами, разгружаясь прямо на правом берегу реки Нарвы, а навстречу от реки к Сланцам ехали пустые машины. На этот настил никого не пускали, на обоих концах настила стояли вооруженные патрули. Однажды мне пришлось видеть такую сцену: по берегу реки верхом на лошади ехал полковник, а за ним тоже верхом ехал, видимо, его ординарец. Доехав до настила полковник повернул свою лошадь и поехал по настилу. Девчонка из патруля резко крикнула: «Назад!» Полковник и его ординарец продолжали ехать, не обращая на нее внимания. Девчонка щелкнула затвором карабина и еще громче крикнула: «Назад, стрелять буду!» Полковник съехал с настила и направил свою лошадь на дорогу по берегу реки. В объезд болота дорога до Сланцев в два-три раза длиннее. Недалеко от девчонки я увидел красную ткань с надписью крупным шрифтом: «Приказ регулировщика — закон».

__19 февраля приехали за реку Нарву на плацдарм, весь простреливаемый. Дивизия вклинилась левее города Нарва на эстонскую территорию. Место невысокое, местами болотистое, лесистое, а на более высоких местах стоят домики, хутора. Посевов нигде нет. Жители занимаются молочным хозяйством, травы и пастбищ вдоволь. Мы остановились на хуторе, в нем живут мать и дочь. У них было семь коров. Недалеко от их дома на дороге стоял большой бидон. В него они выливали молоко. Приезжала машина, бидон с молоком увозила, а на его место ставили другой, пустой. Дороги, когда мы приехали были везде замечательные. По краям глубокие кюветы, настил дороги высоко поднят, выбоин не было. Местных жителей и эту семью, дочь и ее мать выселили в тыл за реку Нарву за 10 км. Я видел, как они неохотно укладывали на повозку свои вещи, поверх их лежали два велосипеда. Сзади, за повозкой тянулись привязанные к ней коровы.
...Нашей артиллерии было очень много. Всюду были установлены пушки разных систем. Они бьют, не переставая, но немцы тоже не уступают. Железная дорога Нарва — Таллин обстреливается нашей артиллерией. Мне надо было пойти во второй эшелон за реку Нарву. Видел, как около опушки небольшого плотного леса распускали с катушки тонкий металлический трос, и в воздухе выше и выше поднимался аэростат-наблюдатель, прикрепленный к этому тросу. Как только он поднялся в высоту около 200 метров, немцы открыли по нему прицельный огонь. Второй разорвавшийся в воздухе снаряд очень близко от аэростата, вынудил его срочно приземлиться. Выполнив свои дела, я возвращался на плацдарм, к своим. На берегу реки Нарвы стоял выгоревший внутри кирпичный дом. От этого дома начиналась накатанная гладкая дорога по льду. Я подошел и стал смотреть на дорогу и на другой берег реки. Все знали, что дорога немцами простреливается. Лед на ней в разных местах был пробит снарядами. На другом берегу стояли люди. Им надо было перебраться на этот берег, но они колебались и чего-то выжидали. Река в этом месте была широкая, более 500 метров. Но вот с того берега на лед выехала лошадь. Она везла полевую кухню. На передке сидели двое — ездовой и повар. Лошадь сразу же пошла вскачь, а ездовой продолжал драть ее кнутом. Лошадь по льду неслась, как птица. Колеса кухни вертелись так быстро, что им спицы были невидимы, они вместе с ободами слились в единый диск. Мы с замиранием сердца смотрели, как она мчится во весь дух. Вот она уже достигла середины реки, и вдруг... в воздухе свист и треск. Снаряд разорвался. Голова лошади отлетела в сторону, ее отрубило осколком снаряда. Лошадь без головы по инерции немного бежала, потом передние ноги подкосились, она упала и ткнулась в лед кровавым онусом шеи. Как из фонтана лилась кровь из обрубка шеи. На льду образовалась большая лужа крови. Двоих, сидевших на передке, отбросило вперед на лед. Ездового убило, а повар вертелся на льду на одном месте и страшно кричал. Ему перебило позвоночник, передвигаться он не мог. На берегу, недалеко от меня, стояла мо-лодая девушка санитарка. Через плечо у нее висела сумка с большим красным крестом. С нею рядом стоял мо-лодой мужчина санитар. Они делали порывы, пытаясь бежать к раненому, но, видимо, боялись. А раненый вертелся на одном месте и громко неистово кричал, мучаясь от нестерпимой боли. Около него на льду уже было много крови. Девушка санитарка, сделав решительный рывок, побежала по ледяной дороге к раненому, за ней побежал и мужчина санитар. Они схватили раненого подмышки и быстро потащили его волоком по льду к нашему берегу. Немцы проявили гуманность, не стреляли по ним.
... Я вышел за дом к берегу реки и увидел с левой стороны плацдарма подвешенный в воздухе аэростат-наблюдатель. Немцы с него просматривали в бинокль эту переправу и корректировали огонь. К берегу недалеко от меня подошла группа 12 человек молодых солдат. На них были новые не глаженные в складках грубошерстные шинели. Они немного постояли, колебались, и, растянувшись цепочкой, гуськом на небольшом расстоянии друг от друга пустились бежать по снегу, правее от накатанной гладкой дороги. Еще не успели они добежать до середины реки, как послышался свист снаряда, треск и... четыре бойца, сраженные осколками разорвавшегося снаряда, остались лежать на льду реки Нарвы навсегда. Остальные восемь молодых ребят успели шлепнуться на лед и потом стали перебегать на другой берег по одному. Я тоже волновался, но переходить реку надо было и, будь, что будет, решил идти по наезженной гладкой дороге. Как занесенный над головой Домоклов меч, мысль напряженно работала: вот сейчас, вот уже выпущен снаряд, уже летит; сейчас разорвется. С этим чувством я дошел до середины реки и пошел дальше. Но по мере приближения к другому берегу, страх постепенно уходил. Я понял, что немцы пожалели тратить снаряд на одного человека. Был уже третий год войны, запасы снарядов у них иссякли.
19–20–21–22 февраля. Стоим на опушке леса.
__21 февраля пошли выбирать новые КП.
__23 февраля в 10 часов ехали за фуражом во второй эшелон 88-го артполка. У развилки дорог около убитой лошади попал под сильный артиллерийский огонь. Лежал в глубокой канаве рядом с шоссейной дорогой. Снаряды рвались даже в канаве, в десяти, пятнадцати метрах от меня, куски мерзлой земли летели далеко через меня. Думал, уже все, конец мне. Лошадь моя Находка повернула обратно, вырвала из рук вожжи и галопом помчалась домой (откуда мы приехали). Думал, что ее ранило. Побежал за ней и увидел недалеко в стороне от дороги. Ее задержали военные из другой части. Взял я свою Находку и поехал обратно по той же дороге во второй эшелон. Немцы сегодня обстреливают нас интенсивно. Снарядов бросают очень много. Наши бьют мало. Два, три немецких самолета летают каждую ночь, бросают небольшие бомбы.
__24 февраля на плацдарм пришел еще корпус. Пехота шла день и ночь.
__25 февраля с 8.30 наша артиллерия вела сильный огонь несколько часов. Вместе с пушками активно проявляли себя «катюши». Немцы отвечали слабо. Авиация наша тоже принимала участие. В ночь на 25 февраля 1944 года немецкая авиация сильно бомбила весь «мешок».
__2 марта получил письмо от отца. «Добрый день, дорогой сын Вася! Деньги твои 450 рублей получил 27 февраля. Толя тоже прислал 100 рублей на неделю раньше. За ваши посылки большое спасибо. От Мити нет писем уже три с лишним месяца. Иван находится еще в госпитале в Ярославле. Пишет, что у них таких слабых отпускают домой. Затем до свидания! Твой отец».3 марта послал письмо в Торжок Асе. «Здравствуйте, Ася! Длительное время я находился в пути. Ехали от Любани до Нарвы свободно, никаких боев не было. Немцы отступили сразу за реку Нарву. Кингисепп и все деревни до Нарвы немцы сожгли, мосты взорвали. Ночевать приходилось под открытым небом. Сейчас так же живем в лесу в кустарнике за рекою Нарвой. На эстонской земле деревень нет, только изредка хутора. Жители все на месте- у них много скота (коровы, овцы, свиньи, лошади). Наши их не трогают, берут лишь сено для лошадей, и то редко. Немцы сопротивляются здорово. Снарядов выпускают очень много. Авиации порядочно подбросили. Ася, условия, в которых мы сейчас находимся, очень, очень тяжелые. Никто из нас не рассчитывает выбраться целым из этого «мешка». 23 февраля 1944 года я попал под сильный артиллерийский обстрел, лежал в канаве около шоссейной дороги. Снаряды рвались метрах в десяти. Я простудился и заболел, лежал три дня. Сегодня чувствую себя лучше. Будьте счастливы, Ася».
__6 марта утром спокойно, обстрела нет. В 11 часов наши батареи бьют по левому флангу плацдарма. День был солнечный, появились немецкие бомбардировщики. Когда вынырнули из облаков и с ревом моторов стали пикировать, наши зенитные орудия открыли по ним сильный огонь. Заработали автоматические пушки, их трассирующие разноцветные снаряды цепочкой, как бы догоняя один другого, скользили буквально около летящих самолетов, а облачки разорвавшихся в воздухе снарядов, посылаемых дальнобойными зенитками крупного калибра, окружали каждый самолет, вспыхивали справа, слева и спереди. Самолетам было неуютно, и они остались вилять, делали разные виражи, падали вниз, бросались вправо и влево. Но снаряды неотступно преследовали их. Бомбовой груз они поспешно сбросили, куда попало, и поспешили удирать. Два самолета из семи были сбиты зенитным огнем. Пять оставшихся «юнкерсов», сбросив свои бомбы как ненужный груз, поспешно уходили, прячась за облака. С 3 марта наши люди подготавливают срубики для КП дивизии. Скоро будем переезжать километра за три от старого места. 8 марта послал Толе письмо. «Здравствуй, дорогой Толя! Меня уже начинает беспокоить твое молчание. Со 2 февраля писем от тебя не было. Что-нибудь с тобой случилось? Напиши скорее. Теперь в Ленинграде началась нормальная жизнь. Дорога Ленинград — Москва уже восстановлена, ходят пассажирские поезда.
... Я нахожусь под Нарвой в большом «мешке». Обстреливают нас немецкие батареи каждый день. Мы им даем еще больше. Но место, где мы находимся очень и очень неуютное. Часто попадаешь под сильный обстрел и считаешь, что уже конец. Напиши, Толя, где ты находишься. Будь счастлив, твой папа». Мое письмо пришло обратно с надписью: «Чуркин Анатолий из части выбыл, адрес неизвестен».
__14 марта переехали на новое место, за три километра от старого КП, в лес около просеки, но тут нас сильно обстреливают немцы.
__31 марта получил письмо из Торжка от Аси. «Здравствуйте, Вася! Получила Ваше письмо. Очень рада ему. Теперь ваши письма для меня редкость, зная, в каких условиях Вы находитесь. Плохо, что Вы себя не бережете. Сейчас за собой нужно следить больше, чем когда-либо. Береги, Вася, себя. Будь здоров и счастлив. С приветом, Ася».
... Идет сильная артиллерийская стрельба с нашей стороны и со стороны немцев. Сегодня к нам привезли из Ленинграда в ящиках новые автоматы ППС с откидным прикладом. На плацдарме, где мы находимся, несколько наших корпусов. Враг жестоко сопротивляется, сдать Нарву не хочет. Вражеская авиация нас бомбит день и ночь, но днем наши зенитки не дают им летать. Потери с обеих сторон очень велики. Готовится наше наступление. До Финского залива осталось около трех километров, перешеек, который весь простреливается. Три полка нашей 80-й дивизии и полки 256-й дивизии вклинились дальше, перерезали железную дорогу Нарва — Таллин. Немцы снабжают свои части в гор. Нарве по шоссейной дороге, по берегу Финского залива. Писал ответ Асе.
__2 апреля с Чудаковым Л. Д. отослал в Ленинград порошок в вещевом мешке, мыло, носки шерстяные две пары и еще кое-что.
__4 апреля вторично послал письмо командиру части и Толе. «Дорогой Толя, что с тобой? Ты же знаешь, что для твоего папы ты единственный самый родной остался. Скоро два месяца, как от тебя нет писем. Что же это, Толя, а? Не мучай меня. Или ты уже не жив? Эх, как тяжело, если тебя уже нет, дорогой мой сыночек Толя. Ведь все, что осталось у меня таким близким, дорогим — это только ты, мой родной Толя. С потерей тебя для меня наступит мрак, закат радости навечно. Чувства мои будут атрофированы. После этого я буду живым трупом. Война отняла у меня все. Ты, Толя, оставался моей последней надеждой и радостью. Может быть, ответишь, Толя? Ох, как я буду рад. Твой папа».
... Письмо мое без ответа вернулось обратно. Сердце мое забило тревогу. Мне не терпелось, я стал искать его среди убитых. Ходил по лесу, по пустырям, по болоту. Один из убитых лежал вниз лицом на траве. По затылку, по волосам и ушам я решил, что это мой сын. Сердце мое замерло, я остановился и, наклоняясь, стал рассматривать и вспоминать до мельчайшей подробности все его приметы. Я стоял над трупом в оцепенении может минуту или две и решился, будь, что будет — взяв руками за плечи, резким движением повернул убитого на спину. Голова убитого вместе с туловищем легла затылком на траву. Но лица у солдата не было. Лоб, нос и подбородок срезало осколком снаряда. Неровная плоскость, оставшейся полголовы, запеклась кровью. Может быть, это был мой сын, а, может быть, не он, но такое лицо убитого запечатлелось на всю мою жизнь. Уже стало темнеть, наступала ночь, а я упорно продолжал искать среди убитых своего сына. Я уже много осмотрел, поворачивал головы, всматриваясь в лица убитых. Стало совсем темно, уже нельзя было отличить одного от другого. Я пошел лесом в направлении к просеке, где стоял наш срубик, и, перешагивая через трупы, низко наклонялся, стараясь узнать моего Толю. Наконец понял, что для того, чтобы осмотреть каждого убитого на этом пятачке, потребуются многие месяцы. Вся эстонская земля на этом плацдарме была устлана трупами. Убитые лежали на дорогах, около дорог, в лесу и на болотах, на открытых полянах. Нарвский плацдарм поглощал дивизию за дивизией. На смену им приходило новое пополнение.
__5 апреля на нашу сторону перешли семь немецких солдат. Они сказали, что Гитлер приказал любой ценой вы-бить нас с плацдарма. Подтянуты отборные части (три дивизии) и много техники. Этих немцев послали на ту сторону проверить еще раз. Четыре немца ночью вернулись к нам обратно. Они подтвердили свои первые показания. Данные нашей разведки совпали.
__6 апреля в 5.30 немцы открыли по нам ураганный артиллерийский огонь. Плацдарм весь заполнен был нашими военными частями. Мощная канонада, непрерывный гул выстрелов и разрывов идет второй день. В это время на плацдарм шло пополнение целого корпуса. Они еще не успели рассредоточиться и окопаться. Попав под такой мощный обстрел, корпус, понеся потери, вынужден был срочно откатиться обратно за реку Нарву. Мы, 12 человек взвода КАД, в это время находились в срубике. Кругом рвались снаряды. К нам в срубик, запыхаясь, вбежал молодой с черной бородкой красивый мужчина, инженер из саперного батальона. Он остановился, прислоняясь к стене срубика. Осколком разорвавшегося снаряда пробило бревно срубика и его спину. Он как подкошенный молча упал на землю. 256-я дивизия и три наших полка 218-й, 77-й и 88-й АП вместе с пушками оказались отрезанными. Немцы заняли свою прежнюю линию обороны. В ночь на 7 апреля командир взвода капитан Широков вместе с 25-ю бойцами вышел из окружения. Он рассказал нам, какой был ад, где они сидели в землянках. От такого огромного количества рвущихся снарядов, было настоящее землетрясение. Второй день немцы наступают, их авиация делает несколько налетов в день.
__7 апреля около 9 часов наша артиллерия открыла по немцам сильнейший ураганный огонь. Наши пушки непрерывно били в течение двух часов. Стволы орудий раскалялись докрасна. Немецкие отборные дивизии были перемолоты огнем нашей артиллерии. Немцам нечем было держать линию обороны и они отступили. Занимаемые до 6 апреля наши позиции были восстановлены. Но и нам надо было срочно искать пополнение для укрепления передней линии. Стали отбирать людей из орудийных расчетов и других подразделений. От нашего взвода КАД взяли трех человек — Макарова, Коновалова и Луппова. Через несколько дней двое из них были убиты, а Луппова тяжело ранило. Позднее он писал мне, что лежал в гипсе семь месяцев. Все мы получили новые автоматы ППС, очень легкие с откидным металлическим прикладом. В ночь на 9 апреля дежурил по взводу управления КАД (командующего артиллерии дивизии). Настроение отвратительное. Видно, не видать мне больше сына Толи. Чувствую, что потерял в этой войне второго и последнего сына. Потерял всю семью. Теперь очередь за мной.
... До нашего прихода на эстонскую землю все дороги были безупречно хорошие. Весной 1944 года они превратились в густое месиво. Сплошной грязью стали все луга, все тропинки. Я видел, как пара запряженный в дышло лошадей не смогли вытащить из грязи пустую ничем не загруженную повозку. Колеса утонули в густой грязи по
самые ступицы. Маленький автомобиль «виллис» с ведущими передними и задними колесами здорово выру-чал нас. По такой непролазной грязи свободно таскал наши 76-миллиметровые пушки.
... По большой дороге я шел в глубь плацдарма. По обе стороны дороги в кюветах лежали убитые. Недалеко от меня шагал молодой лейтенант. На нем была новая шинель, новые сапоги и новая шапка. Видно было, что он идет из тыла для пополнения в какую-то часть. Дорога круто пошла вправо, в сторону города Нарвы. Мы с ним пошли прямо, пути наши совпали. Вышли на высотку, на поляну, на ней стоял эстонский дом. С левой стороны недалеко от хутора установлена батарея. Пушки стояли очень близко одна от другой. Они открыли по немцам огонь в ту же сторону, куда мы шли. Впереди, чуть правее, недалеко лежал огромный с деревенский домик камень. Батарея отстрелялась и несколько минут было тихо. Но вот где-то впереди послышались выстрелы немецких пушек, и сразу же около нас свист и разрывы снарядов. Немцы били по только что отстрелвшейся батарее. Я шлепнулся на землю в грязь, а лейтенант присел на корточки у камня метрах в пяти
от меня. Я кричал ему, чтобы он ложился на землю. Он немного пригнулся к земле, но продолжал сидеть на корточках около камня. Снаряды рвались так близко, что комья земли летели далеко через меня. Когда кончился обстрел, я встал на ноги, стряхнул с шинели прилипшую землю, повернул голову в сторону моего попутчика и обомлел. Он спрятался за камень, а снаряд разорвался с левой стороны. Лейтенант лежал на спине, а новенькая шапка вместе с черепом недалеко от него перевернутая лежала на земле. Мозги как белые черви оказались на земле и в шапке. Молодой еще неопытный офицер боялся запачкать грязью свою новую шинель, был так жестоко, так беспощадно наказан. «Судьба вторая всем в мире управляет» — говорил Шекспир. Может быть и так, а может быть, он остался бы жив, если бы, не жалея шинели, сразу же шлепнулся на землю.
12 апреля получил письмо из Омска от В. А. «Здравствуй, Вася! Получил твое письмо, которое явно говорит, что ты устал, и опасность настолько велика. Это меня очень и очень беспокоит. Поневоле приходится задумываться над тем, а придет ли то время, когда мы встретимся. По всему видно, что конец войны недалеко, и после пере-житых тобой страданий и мучений за эти годы, просто будет невыносимо жалко и обидно, что судьба изменит в жизни. Нам, очевидно, в скором времени придется переезжать в Ленинград. Туда уже поехали Примайчук и Городисский (главный механик завода) для приема старого завода. Предполагается переехать в апреле-мае месяцах. Прошу тебя, не задерживайся с ответом. Пиши хоть пару слов, что ты жив и здоров. Желаю тебе быть здоровым и скорейшего возврата. Твой друг В. А.»
С 14 по 17 апреля был в 32-м медсанбате на сборе парторгов.
18 апреля получил письмо из Торжка от Аси. Написал ответ: «Здравствуй, Ася! Бесконечно рад твоему письму. Твое письмо, Ася, для меня праздник, не смотря на мои такие условия, где, казалось бы, и не до писем. Ведь я еще ни разу не видел тебя, а уже представляю себе тебя такой хорошей и серьезной. Твоя фотография и
письма убедили меня в этом. Твои письма я буду хранить даже и в том случае, если нам не придется встретить-ся с тобой. Как Гете любил девушку, которая была уже за другим замужем, потом умерла, а он продолжал ее любить. Но почему-то я уверен, что наша встреча состоится, хотя наша фронтовая жизнь часто такая тоненькая как ниточка. Будь счастлива, Ася! Очень жду твоих писем. С приветом Вася».
... 19 и 20 апреля немцы наступают. Открыли по нам усиленную орудийную стрельбу. Канонада идет день и ночь. Пустили 400 танков и 200 бронетранспортеров, но все их атаки отбиты. Наши на плацдарм подтянули много ар-тиллерии. Пушки занимали все свободные места. На каждой полянке рядами почти вплотную стояли наши ору-дия. Снаряды из Сланцев возили день и ночь по двадцатикилометровому настилу на грузовых машинах к реке Нарве. Берег реки около моста был превращен в большой склад без крыши. При появлении немецких самоле-тов дымовая завеса прикрывала все ящики со снарядами. На плацдарм пришли танки и «катюши». Возможность переездов с одного места на другое, более удобное, была ограничена. Большая насыщенность разного рода войск на таком небольшом клочке территории не позволяла выбирать безопасные места. Я видел недалеко от дороги мелкий лес и в нем стояла сгоревшая «катюша».
25 апреля получил письмо от бойца нашего взвода Ильи Луппова. «Добрый день, Василий Васильевич! Счел долгом сообщить ... Вам как хорошему товарищу по службе, что я нахожусь в госпитале. 7 марта получил тяжелое сквозное ранение разрывной пулей с переломом кости правого бедра. Лежу в госпитале уже два месяца. Чувствую себя неважно. Находился в Ленинграде, теперь лежу в госпитале вблизи Вологды. Напиши мне о судьбе Макарова и Коновалова. Передай привет Шуньгину, Верховскому, Струкову, Бодягину, Харченко и другим. Василий Васильевич, сообщи, пожалуйста, адрес Родина и Шинырева. Луппов Илья Пл.»
... Получил письмо от жены брата Анны Семеновны. «Здравствуй, многоуважаемый Василий Васильевич! Деньги твои 250 руб. мы получили, большое спасибо за них. Сообщаю Вам нерадостную весть. На Вашего сына Толю пришло извещение. Вместе прислали его медаль, удостоверение и записную книжку с фотографиями. Он умер от ран и похоронен западнее 200 метров населенного пункта Темнистол Хундач Ленинградской области, могила №11, ряд второй слева. Аня». Вот и рухнула моя последняя надежда. Один. Совсем один остался. В горле горе комом. Я так был убежден, так верил, что мы еще встретимся с Толей.1 мая получил письмо от невестки А. С. Она пишет, что получила нерадостное письмо из части. В нем лейтенант Бобров сообщал о гибели ее мужа, моего брата Дмитрия. Он погиб в Белоруссии в Гомельской области под деревней Волкошанка.
Немецкий снаряд пробил броню танка и угодил ему в грудь.
__8 мая обстрела почти нет. Погода хорошая, солнце светит. Сегодня жду оформления
в командировку в Ленинград с капитаном Герасимовым и майором Широковым.
__9 мая погода замечательная, солнце яркое. Самолеты не появляются, обстрела нет, тишина. Говорили, что немцы отступили за Петровский вал.
__10 мая получил открытку от Аси. Поздравляет меня с праздником 1 мая.
__13 мая в 5 часов переезжаем в тыл за 7–8 километров по настилу за переправу. Погода стоит хорошая, солнечная. Тихо, обстрелов нет. Ночью на 13 мая была слышна стрельба.
Последний раз редактировалось ROST 07 сен 2013, 12:09, всего редактировалось 1 раз.

ROST
Старшина
Сообщения: 276
Зарегистрирован: 31 май 2013, 00:13
Откуда: Иркутск

Re: Аувереский ПЛАЦДАРМ 1944 г.

Сообщение ROST » 07 сен 2013, 11:30

Содержание «Военная Литература» Мемуары Глава VIII. Федюнинский И.И.

... По замыслу операции войска Ленинградского и Волховского фронтов должны были разгромить фланговые группировки 18-й армии противника юго-западнее Ленинграда и под Новгородом, а затем, развивая наступление, выйти на рубеж реки Луга и уничтожить главные силы врага. В дальнейшем вместе с войсками 2-го Прибалтийского фронта им предстояло действовать на Нарвском, Псковском и Идрицком направлениях, разгромить 16-ю армию врага и завершить освобождение Ленинградской области.

.... В конце января наша армия вышла к реке Луга. Тут же получили задачу прорвать промежуточный рубеж обороны противника по западному берегу реки на фронте Куровицы, Киноши, ко 2 февраля выйти на рубеж реки Нарвы и захватить плацдармы севернее и южнее города Нарвы. Таким образом, на правом крыле армии, где действовал 43-й корпус, предстояло форсировать две, а на левом крыле — приданному нам 122-му корпусу — даже три крупные водные преграды, на которых немцы подготовили рубежи обороны. Противник на Кингисеппском направлении имел 61, 70 и 225-ю пехотные, 10-ю авиационно-полевую дивизии и моторизованную дивизию "Норланд". А в конце января из Югославии сюда прибыла моторизованная дивизия СС "Нидерланды".

... К исходу 31 января войска 2-й ударной армии переправились через реку Луга. Враг оказывал яростное сопротивление. Особенно упорно оборонял он город Кингисепп, где нам приходилось отбивать буквально каждый дом. Все же 109-й корпус в
результате умелого обходного маневра и ночного штурма 1 февраля овладел городом.

... Энергичное преследование противника, 3 февраля войска армии вышли к реке Нарве, а на отдельных участках наши передовые отряды на плечах противника переправились на западный берег и захватили небольшие плацдармы.

... До середины февраля шли ожесточенные бои, в результате которых мы расширили плацдарм по фронту до 18 и в глубину до 15 километров. Однако армия не выполнила задачу овладеть рубежом станции Иыхви, Атсалама, Иыуга, Кауки, а в
дальнейшем железной дорогой от Озели до Муства. Не сумели мы к 17 февраля освободить и город Нарву. Военный совет фронта по этому поводу выразил большое неудовольствие. Не раз после этого пришлось мне выслушивать справедливые упреки командующего фронтом.

... Главной причиной неудачи явилось не столько сопротивление врага, сколько серьезные недостатки в организации наступления и в управлении войсками со стороны штабов, командиров всех степеней, и прежде всего командарма и командиров корпусов. Немалую роль сыграли также наши благодушие и обольщение успехами боев до выхода к реке Нарве.

... Во второй половине февраля на нарвском плацдарме попал под сильный обстрел генерал армии Л. А. Говоров. Случилось это так: он приехал ко мне на НП и предложил отправиться в корпус генерала Н. П. Симоняка.

— Товарищ командующий, днем по плацдарму ездить опасно, — предупредил я.

— Ничего, я старый артиллерист, знаю, как стреляют немцы, — хладнокровно произнес Говоров, поглаживая коротко подстриженные жесткие усы. — Поехали.

... Мы отправились на двух автомашинах. В передней ехал Говоров, во второй я. За рекой Нарвой противник заметил нас и открыл огонь. Но все же нам удалось благополучно проскочить до командного пункта генерала Симоняка. Командующий
фронтом неторопливо вышел из автомобиля. Он был, как всегда, совершенно спокоен, словно и не заметил недавней опасности.

... Обратно возвратились вечером, когда стемнело. Генерал Говоров остался ужинать. Мы зашли в столовую Военного совета. Пока официантка накрывала на стол, я вышел в соседнюю комнату и неожиданно услышал из-за неплотно прикрытой двери негромкий смех командующего. Это было необычно. Говоров редко смеялся, и мало кто замечал улыбку на его строгом, волевом лице.

... Вернувшись в столовую, я увидел, что командующий фронтом забавляется с кошкой. Наверное, у меня был очень удивленный вид, потому что Говоров тотчас же оборвал смех, словно смутившись, и сказал немного суховатым тоном:

— Эта кошка хоть кого заставит смеяться. Ишь ты — служит, как собака! Больше в тот вечер он ни разу не улыбнулся и даже не взглянул на кошку. А укладываясь спать, распорядился:

— Все-таки запретите своим офицерам без особой нужды днем ездить по плацдарму. Это действительно опасно.

... В начале марта, когда быстро наступившая весна за несколько дней согнала снег, а в землянках стало особенно сыро и неуютно, мы наметили произвести смену гвардейского корпуса, оборонявшегося на плацдарме.

... Этот трудный участок должен был занять 109-й стрелковый корпус генерал-лейтенанта Н. И. Алферова. Дивизии корпуса были укомплектованы личным составом почти до штатной численности. Находясь в армейском резерве, люди хорошо отдохнули. Смена частей проходила, разумеется, ночью. Корпус переправлялся на плацдарм по четырем мостовым переправам. Две дивизии были уже на западном берегу Нарвы, а генерал Алферов со своим штабом и с дивизией второго эшелона направлялся к переправам, когда гитлеровцы нанесли внезапный удар по флангам корпуса.

... Услышав шум близкого боя, я не сразу понял, что происходит. Попытался связаться с Н. И. Алферовым, но безуспешно, очевидно, сопровождавшие его радисты не включили радиостанцию. Оставшийся на старом командном пункте начальник штаба корпуса полковник Максимовский ничего не мог доложить: обстановка на плацдарме ему тоже была не ясна. Тогда я позвонил генералу Симоняку, командиру сменяемого корпуса.
— У меня тихо. Противник никакой активности не проявляет, — доложил он. — Бой идет где-то позади нас.
... Что такое? Может быть, Симоняк не знает, что творится у него в соединениях. Для проверки позвонил командирам трех дивизий гвардейского корпуса Борщеву, Щеглову и Радыгину. Они подтвердили:
— У нас все спокойно. Ждем смены. Бой идет, наверное, в районе переправ.
... Я связался с комендантами переправ, и те сообщили, что бой завязался на плацдарме, в нескольких километрах от берега. Туда только что проехал генерал Алферов. Очень некстати позвонил командующий фронтом.
— Что творится на плацдарме? — спросил он.
... Мне пришлось ответить, что обстановка еще неясна, известно только, что там идет бой.
— Смотрите, чтобы своих не побили, — предупредил генерал Говоров и приказал: — Как только разберетесь в обстановке, немедленно доложите...
... Наконец-то отозвался Алферов. Он сообщил, что его две дивизии, двигавшиеся в первом эшелоне, ведут встречный бой с противником между командным пунктом генерала Симоняка и берегом реки Нарвы.
— Численность противника пока трудно установить, но похоже, что прорвались несколько полков, — докладывал Н. И. Алферов. — Сейчас мы погнали фашистов обратно. Захвачены пленные.
— Доставьте их ко мне, — распорядился я. в Вскоре привели шестерых пленных гитлеровских офицеров. Для допроса я вызывал их по одному.

... Только теперь стало понятно, что произошло на плацдарме. Противник силами четырех пехотных полков, воспользовавшись тем, что наша оборона на флангах была неплотной, неожиданным ударом в стыки прорвался с двух сторон к центру плацдарма и намеревался, захватив переправы, окружить корпус генерала Симоняка, все три дивизии которого строили оборону в один эшелон.

... Осуществлению намерений противника помешали соединения генерала Алферова. Гитлеровцы не ожидали встречи с еще двумя полнокровными дивизиями. Прорвавшиеся пехотные полки понесли большие потери и в беспорядке отошли на исходные позиции.
... Нетрудно, однако, представить, что могло произойти, если бы гитлеровское командование осуществило прорыв накануне смены наших частей. Корпус генерала Симоняка оказался бы в очень опасном положении, и, возможно, мы потеряли бы плацдарм. Все обошлось благодаря чистой случайности.
... Анализируя причины допущенной оплошности, нельзя не отметить в первую очередь слабость нашей разведки. Нам не было известно о том, что против флангов обороны 30-го гвардейского стрелкового корпуса противник заблаговременно сосредоточил свои резервы. Командиры дивизий первого эшелона проявили непростительную беспечность. В полках люди ожидали отвода в тыл и снизили бдительность. Такие далеко не лестные для себя выводы нам пришлось сделать из этого ночного встречного боя на плацдарме.

... За время наступательной операции, начавшейся 14 января 1944 года, 2-я ударная армия прошла с боями до 150 километров, продвигаясь в среднем по 7 — 8 километров в сутки. В отдельные дни темп продвижения доходил до 20 — 22 километров. Была освобождена значительная территория, временно оккупированная врагом. Мы
вступили на землю Советской Эстонии.
В ходе наступления было нанесено тяжелое поражение 18-й армии противника. Советские войска полностью освободили от вражеской блокады Ленинград, изгнали захватчиков из пределов Ленинградской области и очистили часть Калининской.
... Я не могу сейчас без улыбки читать объемистую книгу небезызвестного гитлеровского генерала Курта Типпельскирха, который утверждает, будто немецкое командование никогда не располагало под Ленинградом "силами, достаточными для ликвидации русского плацдарма в районе Ораниенбаума, которому оказывали огневую поддержку форты Кронштадта и превращенные в плавучие батареи русские военные корабли". Курт Типпельскирх в свое время был начальником главного разведывательного управления немецкого генерального штаба и не мог не знать группировку сторон под Ленинградом. Известно ему и то, что командование группы армий "Север" находило силы, чтобы в конце 1941 года наступать к Ладожскому озеру, на Тихвин и Малую Вишеру.
... Следовательно, причина того, что гитлеровцам не удалось ликвидировать Ораниенбаумский плацдарм, кроется отнюдь не в нашем превосходстве в силах. Но может быть, немецко-фашистское командование недооценило значение плацдарма? Нет. Оно прекрасно понимало роль "Ораниенбаумского пятачка". К. Типпельскирх пишет: "...Владея Ораниенбаумским и Волховским плацдармами, а также выступом юго-восточнее Ленинграда, они (советские войска. — И. Ф.) имели в своем распоряжении три исходных района, исключительно благоприятных для организации наступления на фронте 18-й армии". Так в чем же дело? Почему фашисты не сумели ликвидировать Ораниенбаумский плацдарм? Да потому только, что это оказалось им, как говорится, не по зубам. Хотя превосходство в силах в течение двух лет войны здесь было на их стороне. "Русских было больше, а сила — солому ломит"так объясняет поражение фашистов под Ленинградом К. Типпельскирх. Однако в действительности даже к 14 января 1944 года мы располагали там весьма незначительным превосходством в силах и технике. Наша победа была обеспечена героизмом и мужеством воспитанных партией советских воинов, беспредельно преданных Родине. Они сумели стойко удержать плацдарм, стремительно и неудержимо вести наступление. Победа объясняется также превосходством советского военного искусства, роль которого пытается принизить Курт Типпельскирх. В январских и февральских боях неоценимую помощь войскам Ленинградского и Волховского фронтов оказали партизаны. К тому времени в Ленинградской области активно действовало 13 партизанских бригад, объединявших 35 тысяч народных мстителей. Итак, Ленинград был полностью освобожден. Перед нами стояла задача изгнать врага из Советской Эстонии. Учитывая ошибки, допущенное в прошедших боях, мы начали готовиться к ее решению самым тщательным образом.

Содержание «Военная Литература» Мемуары Глава IX.

Смелый маневр.

... Дорога петляла между болотистыми перелесками. По обеим сторонам ее густо стояли молодые елочки, кое-где белели стволы невысоких берез. Июньский день был жарким, и я вздохнул с облегчением, когда машина стала спускаться к переправе. В лицо пахнуло прохладой. В спокойной воде Нарвы отражались снежно-белые облака, плывущие высоко в светло-голубом прибалтийском небе. Колеса автомобиля простучали по доскам настила, и мы выехали на западный берег, на плацдарм. Шофер, не спрашивая дороги, уверенно повел машину хорошо знакомым путем к штабу генерала Н. И. Алферова. Наблюдательный пункт 109-го стрелковою корпуса, сменившего на плацдарме гвардейцев генерала Симоняка, размещался в фольварке. У входа в дом меня встретил Алферов. Он коротко доложил, что противник ведет себя спокойно и в полосе обороны корпуса за истекшие сутки ничего существенного не произошло. — Отсюда виден передний край? — Со второго этажа виден, товарищ командующий. — Давайте поднимемся туда, посмотрим, а потом проедем вперед. — Как вы сказали? — переспросил Алферов, придвигаясь ближе ко мне. Генерал был немного глуховат. — Поднимемся на второй этаж, посмотрим, — повторил я. Мы вошли в дом, поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Но не успели подойти к окнам, как послышались близкие разрывы артиллерийских снарядов. — Заметили, черт возьми, — спокойно сказал Алферов. — Теперь долго не уймутся. Придется идти в подвал. Снаряды ложились недалеко от фольварка. В доме мелко позванивали уцелевшие окопные стекла. Обширное сводчатое помещение подвала казалось надежным убежищем. Здесь стояли телефон, радиостанция, дежурили связисты. По всему было видно, что командиру корпуса частенько приходится сюда спускаться. Прислушавшись к канонаде, Алферов хладнокровно определил:
Опять из района Ластиколонии стреляют. Там у немцев наблюдательный пункт, а за высотами огневые позиции.
— Пожалуй, вам следует перебраться на другое место, — заметил я. Алферов только рукой махнул.
Бесполезно. Плацдарм почти весь просматривается. А здесь довольно удобно и в общем-то относительно безопасно: немцы стреляют скверно.
... Я не настаивал. В конце концов генералу Алферову виднее, где разместить свой НП. Он был опытным боевым командиром, воевавшим еще в Испании, отличался рассудительностью, смелостью, твердостью воли, широким командирским кругозором. Зажужжал телефон. Дежуривший у аппарата связист доложил, что меня просит "ноль четвертый".
— Товарищ "ноль первый", — услышал я басовитый голос командующею артиллерией генерал-майора К. П. Казакова. — Наблюдаю, как два артиллерийских дивизиона противника ведут огонь по тому месту, где вы находитесь...
... Я невольно рассмеялся: — Константин Петрович, наблюдать, конечно, нужно, и я вас благодарю за информацию. Но, честное слово, будет лучше, если вы прикажете подавить эти самые два дивизиона! Дайте нам возможность спокойно работать. Переждав артналет, мы с генералом Алферовым побывали в дивизиях первого эшелона, и под вечер я вернулся в штаб армии. Поездки на плацдарм и личные наблюдения убедили меня в том, что форсировать реку и брать город Нарву следует с другого направления, где враг этого не ожидает. На имевшемся у нас плацдарме трудно было скрытно сосредоточить достаточное количество войск, и поэтому наш удар не мог явиться неожиданностью для противника. Да и укрепился он здесь основательно. Не случайно наши попытки расширить плацдарм не дали сколько-нибудь ощутимых результатов. Весь вечер я ломал голову над картой. Где прорывать оборону врага? Как лучше овладеть городом и крепостью Нарвой? Стоит ли отказываться от захваченного уже плацдарма для развития наступления? Было ясно, что если даже главный удар с плацдарма наноситься не будет, то все равно усилия, затраченные на овладение им, не продадут даром. Ведь противник стянул сюда много сил. Именно поэтому и напрашивалось решение наступать теперь в другом месте. Нам было известно, что оборона противника глубоко эшелонированная. По западному берегу Нарвы отрыты две траншеи с большим количеством дзотов и дотов. На наиболее важных направлениях число траншей увеличено и доходит до пяти. Основу обороны составляют опорные пункты, сведенные в сильные узлы сопротивления как на переднем крае, так и в глубине. Перед передним краем гитлеровцы установили проволочное заграждение в несколько рядов кольев и. растянули спираль Бруно. Танкоопасные направления прикрыли противотанковыми рвами шириной от 4 до 6 метров. Город Нарву с его двумя крепостями на правом и левом берегах реки противник превратил в мощный узел сопротивления. Наступать на него в лоб не имело никакого смысла. Изучая характер обороны противника, нетрудно было заметить, что наиболее прочно гитлеровцы укрепили участок против плацдарма. Это еще один довод в пользу нанесения главного удара на другом участке. Река Нарва тоже являлась значительным препятствием, ее ширина колебалась от 175 метров южнее города до 750 метров у Финского залива. Глубина реки была не меньше трех метров, берега высокие и обрывистые. Сразу же за рекой начиналась заболоченная равнина, поросшая лесом и кустарником. К югу от железной дороги Нарва—Таллин болота вообще были непроходимы. Более доступным для действий войск являлся участок к северу от железной дороги. Правда, здесь русло реки оказалось шире. Постепенно у меня начало складываться решение форсировать реку и прорывать оборону противника севернее города, примерно там, где в конце января мы потеряли небольшой плацдарм. Я доложил свои соображения командующему фронтом, и он одобрил их. Участок южнее города Нарвы, включая плацдарм, был передан 8-й армии, а мы начали готовить переправочные средства: в лесах строили лодки, сколачивали плоты. Особенно отличились воины 8-го эстонского стрелкового корпуса. За короткий срок они изготовили более 400 лодок. На реке Луге проходили тренировочные занятия по форсированию водного рубежа. Главное внимание обращалось на отработку действий взвода, роты и батальона. Были построены и оборудованы учебные поля, на которых подразделения обучались преодолению препятствий и скрытному передвижению. Здесь же отрабатывалось взаимодействие стрелковых частей между собой и с подразделениями других родов войск.
В середине июля поступила оперативная директива штаба Ленинградского фронта, которая окончательно определила участок прорыва: Кудрукюла—Васа. Боевой порядок армии мы строили в два эшелона. В первом располагались две стрелковые дивизии — 131-я и 191-я. Для развития их успеха во втором эшелоне находился 109-й стрелковый корпус. Против города Нарвы оборону занимал 16-й укрепленный район. После прорыва вражеской обороны дивизии первого эшелона должны были наступать в юго-западном и южном направлениях до соединения с войсками 8-й армии, а затем уничтожить блокированную нарвскую группировку противника и освободить город Нарву. В дальнейшем им предстояло наступать вдоль побережья Финского залива. В ходе операции нам переподчинялся 122-й стрелковый корпус из состава 8-й армии. Планируя расстановку сил, Военный совет армии заботился о том, чтобы на участке прорыва обеспечить превосходство над противником на всех этапах операции.
... Наступление началось утром 25 июля. Еще на рассвете мы с членом Военного совета генералом Н. В. Шабалиным приехали на наблюдательный пункт, оборудованный на восточном берегу реки. Здесь, в песчаных дюнах, была отрыта землянка с покрытием из бревен. В 7 часов утра раздались первые залпы, возвестившие начало артиллерийской подготовки. Более 1000 орудий одновременно открыли огонь по позициям противника. Артподготовка длилась 80 минут, Затем над рекой появилась авиация. На моем НП находился заместитель командующего 13-й воздушной армией генерал-лейтенант Иванов. Он и руководил авиационной подготовкой. Самолеты небольшими группами бомбили передний край обороны гитлеровцев, пикировали на их артиллерийские батареи, обстреливали фашистов из пулеметов. А тем временем бойцы 191-й и 131-й стрелковых дивизий спустили на воду плоты и лодки. Гребцами и рулевыми на них были назначены физически крепкие обстрелянные солдаты. По всему берегу, заглушая грохот боя, понеслись величественные звуки Государственного гимна СССР: работали включенные на полную мощность громкоговорящие установки. Под звуки гимна и суровой, вдохновляющей песни Александрова "Священная война" лодки двинулись к западному берегу. Погода не благоприятствовала. Дул сильный ветер. Река потемнела, покрылась седыми гребешками волн. Девять лодок 593-го стрелкового полка, которым командовал подполковник Кононенко, высадили на западный берег пулеметчиков и автоматчиков. В числе первых оказались там отважные разведчики Б. Залевский и А. Козелков. А минут через двадцать после начала переправы стрелковый батальон капитана Котова уже завязал бой за первую траншею. Огонь противника несколько ослабел, но все же вражеские снаряды то и дело поднимали на реке мощные фонтаны. Теперь уже пошли плоты с орудиями прямой наводки. Саперы 21-й инженерной бригады полковника Василькова приступили к наведению паромной переправы. Мой НП был так близко от реки и так удобно расположен, что с него просматривался весь фронт переправы. Левее наблюдательного пункта на противоположном берегу находился вражеский дот. Вначале нашей артиллерии удалось подавить его, по потом он ожил, и несколько лодок на середине реки попали под пулеметный огонь. Одна лодка перевернулась, Два солдата, отфыркиваясь, вынырнули, схватились за лодку и так, держась за нее, поплыли к западному берегу. Приятно было наблюдать, какой высокий боевой, наступательный порыв царил в частях, как стремились бойцы скорее переправиться через реку. Вот один из солдат, скинув обмундирование, вошел в реку и легкими, уверенными саженками поплыл к противоположному берегу.
— Узнай, что это за купальщик выискался? — приказал я адъютанту.
... Оказалось, это был разведчик 21-й гвардейской гаубичной артиллерийской бригады рядовой Пушкин. Артиллерийские разведчики почему-то замешкались на берегу и опоздали к первому рейсу лодок. Вот Пушкин и вызвался поплыть на западный берег за освободившейся лодкой. На ней потом переправились артиллерийские наблюдатели — командир огневого взвода и два радиста. За смелость и инициативу комсомолец Пушкин был представлен к награде.
... К 9 часам удалось полностью занять первую и вторую траншеи противника. 191-я дивизия развернулась фронтом на юг и начала "сматывать" оборону врага вдоль берега Нарвы, приближаясь к северной окраине города. 131-я стрелковая дивизия продолжала наступление по побережью Финского залива. Часам к 11 утра саперы навели понтонный мост. По нему двинулись орудия полковой артиллерии, пушки 760-го корпусного истребительно-противотанкового артиллерийского полка, а затем и танки. Наступление развивалось успешно. В ночь на 26 июля по мостовым переправам форсировали Нарву соединения 109-го корпуса и с ходу вступили в бой, начав преследовать отходившего противника. Наше продвижение заставило гитлеровское командование отвести часть сил с предмостного укрепления восточнее города Нарвы. Этим воспользовались части 16-го укрепленного района и немедленно перешли в наступление. В 5 часов утра 26 июля завязались уличные бои в Нарве. Сопротивление противника не отличалось большим упорством, и к 8 часам город и обе крепости, прикрывающие путь в Эстонию, оказались в наших руках. Наши передовые части встретились с соединениями 8-й армии генерал-лейтенанта Старикова, наступавшими с юго-запада. Под вечер я поехал в освобожденную Нарву. Вот он один из древнейших городов Эстонии, основанный еще в середине XIII века. Много раз я встречал название этого города в военной литературе. Нарва была взята русскими войсками в 1558 году во время Ливонской войны. Затем через два десятилетия город захватили шведы. В начале Северной войны, в 1700 году, под Нарвой войска Петра I потерпели поражение, и это повлекло за собой реорганизацию русской армии. Прошло после этого лишь несколько лет, и у древних стен Нарвы вновь появились петровские, заново созданные полки. На этот раз они штурмом взяли город. Спустя два века название "Нарва" опять появилось на страницах военной истории. Теперь с ним связывались первые победы отрядов Красной Армии, которые дали решительный отпор германским империалистам. И вот сейчас Нарва освобождена от фашистских захватчиков, хозяйничавших здесь около трех лет. Страшные следы их пребывания видны повсюду. Город в руинах. Разрушены жилые дома и промышленные предприятия, в том числе и знаменитая Кренгольмская мануфактура, уничтожены многие исторические памятники. На улицах — трупы захватчиков, которых настигло справедливое возмездие, брошенная врагом боевая техника, автомашины, с распахнутыми настежь дверцами кабин. У мрачного здания, где помещалась гитлеровская комендатура, ветер поднимает тучи пепла от сожженных в спешке бумаг. А через весь город идут и идут наши войска, грохочут по мостовой колеса орудий. Девушки-регулировщицы по-хозяйски командуют на перекрестках. Солдаты сбивают прикладами фашистские вывески. Долго задерживаться в Нарве я не мог: наступление продолжалось. Решив ряд срочных вопросов с командованием 16-го укрепленного района, поспешил на левый фланг армии. К исходу 27 июля войска армии достигли рубежа Мульнасааре, Ластиколония, высота с отметкой 32.7. Здесь наступление остановилось. Перед нами был пресловутый рубеж "Танненберг", где на фронте в 50 километров оборонялись шесть пехотных дивизий врага. Прорвать здесь вражескую оборону лобовыми атаками не удалось. Обойти же ее не представлялось возможным, потому что фланги противника надежно прикрывали с одной стороны Финский залив, а с другой — сплошной и сильно заболоченный лесистый массив, тянувшийся до берега Чудского озера. Захваченные пленные показывали, что фашистское командование намеревается удерживать рубеж "Танненберг" до последнего солдата. Даже само название оборонительного рубежа, по мысли фашистских пропагандистов, должно было поддержать ослабевший боевой дух гитлеровских войск. Ведь под Танненбергом во время Восточно-Прусской операции 1914 года были окружены и потерпели поражение два русских корпуса 2-й армии под командованием царского генерала Самсонова. Но надо сказать, что трюк геббельсовской пропаганды оказался не совсем удачным. Танненберг напоминал солдатам не только о боевом успехе, но и о жестоком поражении. Этот населенный пункт находился близ польского селения Грюнвальд, под которым в 1410 году польские и русско-литовские войска наголову разбили немецких рыцарей-крестоносцев Тевтонского ордена. Этот исторический факт является куда более ярким, чем не приведшая к каким-либо существенным последствиям победа немцев над царским генералом Самсоновым в 1914 году. Но традиции традициями, а помимо них немецко-фашистское командование весьма трезво оценивало роль и значение рубежа. Об этом свидетельствовало, в частности, захваченное нами обращение командира 2-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Хассе. Он писал: "Балтийское предмостное укрепление является волнорезом непосредственно перед воротами родины от стремящегося с востока большевистского потока. Оно осуществляет связь с Финляндией и представляет собой опору, на которой строится защита северного фланга Европы. Оно является основой немецкого господства в Балтийском море, которое обеспечивает родине безопасность и снабжение немецкой индустрии ценным сырьем". В заключение генерал Хассе, взывая к патриотизму своих солдат и офицеров, к их национальной гордости, патетически восклицал: "700 лет назад в Прибалтике шла борьба не только за прибалтийские страны и за Балтийское море, но также за судьбу и сохранность немецкого государства. Это политическое наследие, которое создали наши отцы и прадеды и за которое они проливали кровь, должно найти преемников. В этом смысл сегодняшней борьбы против большевизма, его должен осознать каждый немец..." Весьма показательно, что в обращении генерала Хассе уже не было слов о "высоком предназначении" Германии, Оно больше напоминало стенание изрядно побитого вора: "Не до жиру — быть бы живу!" Да, захватчики в ту пору чувствовали себя совсем не так, как в 1941 и даже в 1942 году. Могучие, сокрушительные удары Советской Армии начали уже сотрясать самые основы разбойничьего гитлеровского государства. Что же представлял собой так называемый рубеж "Танненберг" в инженерном отношении? Противник умело использовал выгодные условия местности. У него имелась развитая сеть. траншей с открытыми пулеметными площадками. На опасных направлениях располагалось значительное количество дзотов и бронированных огневых точек. Перед передним краем были установлены проволочные заграждения и минные поля. На левом фланге огневые точки размещались в дерево-земляных валах. Блиндажи и наблюдательные пункты в глубине обороны противник зарыл в землю на 7-8 метров. Местность затрудняла маневр наших войск, но облегчала гитлеровцам маневр танками и самоходно-артиллерийскими установками. Огонь прямой наводкой у них сочетался с сильным артиллерийским и минометным огнем с закрытых позиций. Словом, оборона врага была прочной. В начале августа мы предприняли несколько попыток атаковать рубеж "Танненберг". но безрезультатно. С 10 августа пришлешь прекратить наступательные действия и перейти к обороне. Конечно, рубеж "Танненберг" отнюдь не являлся неприступным. Из опыта войны известно, что советские войска успешно прорывали гораздо более мощные оборонительные рубежи. Причина наших неудач заключалась в отсутствии у нас необходимого превосходства в силах, а также в ошибках, допущенных некоторыми командирами соединений и штабами при организации наступательного боя.
... Нет никакого сомнения в том, что в дальнейшем мы, безусловно, овладели бы этим рубежом, даже наступая только в лоб. Однако командование Ленинградского фронта решило, что в этом нет необходимости. Л. А. Говоров, которому незадолго до этого было присвоено звание Маршала Советского Союза, решил прибегнуть к обходному маневру. Смысл его состоял в том, чтобы из района Тарту ударить на север вдоль западного побережья Чудского озера и выйти в тыл вражеским войскам, оборонявшим рубеж "Танненберг". Маневр был смелым и являлся частью плана Таллинской фронтовой операции, проводившейся в рамках стратегической операции по освобождению Прибалтики. Нам приказали сдать свою полосу 8-й армии, а самим передислоцироваться в район Тарту. Генерал Кокорев и отделы штаба армии четко спланировали передвижение соединений армии по одному маршруту через Гдов, перешеек между Чудским и Псковским озерами и умело организовали комендантскую службу и управление войсками на марше. Мы провели совещание с командирами соединений о порядке движения. Несмотря на плохое состояние дорог, а местами и полное их отсутствие, марш был совершен быстро и организованно. Уже к 12 сентября, раньше намеченного времени, армия сосредоточилась в районе южнее и юго-восточнее Тарту. Мы приняли участок по южному берегу реки с труднопроизносимым эстонским названием Эма-Йыги. Штаб разместился недалеко от Тарту. В состав армии входили к этому времени 30-й гвардейский стрелковый корпус, 8-й эстонский стрелковый корпус, 108, 116, 118-й стрелковые корпуса и части 14-го укрепрайона. Однако дивизии были малочисленными. Особенно большие потери понес в недавних боях 118-й стрелковый корпус. Командира 116-го корпуса генерала Фетисова я знал еще по Волховскому фронту. Он тогда командовал дивизией. Принимая решения, генерал Фетисов долго все обдумывал, уточнял, взвешивал, но зато потом осуществлял с исключительной настойчивостью. Генерал Анисимов, командир 118-го корпуса, произвел на меня в общем неплохое впечатление. Но раньше я не был с ним знаком и не представлял поэтому, как он покажет себя в боях. Что же касается командира тоже нового для нас 14-го укрепрайона, то он мне сразу показался чересчур осторожным, малоинициативным. Я почувствовал, что особенно полагаться на него не следует. По приказу командующего фронтом наша армия должна была ударом из района Тарту разгромить тартускую группировку противника и, надежно прикрывшись с запада, развивать наступление в северном и северо-западном направлениях. Затем совместно с 8-й армией нам предстояло окружить и уничтожить нарвскую группировку противника. В полосе предстоящих действий оборонялись пять дивизий противника, а также несколько отдельных полков и батальонов. Оборонительный рубеж гитлеровцы закончить не успели, однако река Эма-Йыги с сильно заболоченными берегами сама по себе представляла для наступающих довольно серьезную преграду. Кроме того, в глубине обороны противника тянулись почти сплошные леса и болота. Редкие населенные пункты были превращены в очаги сопротивления. Поэтому нам сразу стало ясно, что, несмотря на превосходство над противником в живой силе и технике, выполнить поставленную задачу армии будет нелегко. Оценивая общую обстановку а Прибалтике к осени 1944 года, нужно отметать, что немецко-фашистское командование имело все основания опасаться удара наших войск из района Тарту. Оно прекрасно понимало, что после освобождения в августе советскими войсками города Тарту создалась реальная угроза отсечения нарвской группировки от остальных сил группы армий "Север". Не случайно еще в конце августа — начале сентября противник предпринял в районе Тарту ряд сильных контратак, которые, однако, не достигли цели. Большую опасность для группы армий "Север" представляло и продвижение наших войск на рижском направлении. Прорыв здесь Советской Армии к побережью Балтийского моря отрезал бы вражеским войскам пути отхода в Восточную Пруссию. Именно поэтому командующий группой армий "Север" генерал-полковник Шернер настойчиво добивался разрешения отвести нарвскую группировку с рубежа "Танненберг" для укрепления фронта у Валги или южнее Риги. Осуществить такой отход противник мог только при условии удержания рубежа в районе Тарту, который прикрывал фланг нарвской группировки. Это еще больше убеждало в том, что в ходе наступления соединения армии неизбежно встретят упорное сопротивление противника. Времени на подготовку к наступлению отводилось немного. Но все же мы постарались организовать в большинстве соединений специальные тренировочные занятия. В первый эшелон на направления планируемого прорыва мы вывели лучше укомплектованные соединения 30-го гвардейского, 8-го эстонского и 108-го стрелковых корпусов. Оборону противника решено было прорывать двумя ударами по сходящимся направлениям. Один из них на фронте в 9 километров наносили соединения 30-го гвардейского и 8-го эстонского стрелковых корпусов, которыми командовали генералы Н. П. Симоняк и Пэрн. Второй удар в полосе 6 километров с плацдарма северо-восточнее Тарту предстояло осуществить дивизия 108-го корпуса генерала В. С. Поленова. 116-й корпус находился в резерве армии. Его предполагалось ввести в бой из-за левого фланга 108-го корпуса после выполнения соединениями первого эшелона ближайшей задачи. 118-й корпус и 14-й укрепрайон должны были продолжать обороняться на занимаемом рубеже. Несмотря на сжатые сроки, подготовка армии к наступлению прошла организованно. Соединения и части четко провели перегруппировку и заняли исходное положение. В подготовительный период в войсках была проведена большая партийно-политическая работа. Армейская газета "Отважный воин" опубликовала статью Председателя Президиума Верховного Совета Эстонский ССР товарища Вареса. Политработники рассказывали воинам о дружбе русского и эстонского пародов, уходящей своими истоками в седую древность, о том, что русские всегда оказывали поддержку эстонцам в борьбе за свободу и независимость. Еще в 1223 году, когда эстонский народ восстал против немцев, на помощь воевавшим прибыл из Новгорода русский отряд во глазе с князем Вячеславом (Вячко). Исключительно высок был наступательный порыву личного состава 8-го эстонского корпуса. Достаточно сказать, что при передислокации из-под Нарвы части корпуса пешком прошли за сутки более 80 километров. 14 сентября началось наступление войск 1, 2 и 3-го Прибалтийских фронтов. Бои развернулись на фронте от озера Выртс-Ярве до Митавы. В результате создались благоприятные условия для действий нашей армии. Мы выступили 17 сентября, и в тот же день оборона противника была прорвана. Ширина прорыва достигала 30 километров, а вглубь наши части продвинулись почти на 17 километров. С целью использовать успех и ускорить темпы наступления в ночь на 18 сентября была введена в бой подвижная танковая группа в составе танковой бригады и танкового полка, усиленных батальоном пехоты, полком истребительной противотанковой артиллерии, двумя дивизионами гвардейских минометов, зенитными и саперными подразделениями. Командование группой было возложено на полковника Ковалевского. В задачу группы входило не отрываться от противника и не позволить ему занять оборону в районе Магдалэена. На другой день войска армии прошли еще 25-30 километров. С утра 19 сентября в полосе 108-го корпуса начала действовать вторая подвижная танковая группа под командованием полковника Проценко, К исходу 20 сентября нам удалось продвинуться в северном направлении на 80 километров. В это время, опасаясь попасть в окружен но, начали отход вражеские войска, оборонявшие рубеж "Танненберг". Тогда перешла в наступление и 8-я армия. За два дня она продвинулась на 70 километров и 21 сентября освободила город Раквере. По показаниям пленных, фашистские войска отходили на предмостное укрепление в районах Таллина и Пярну. Эти города были заблаговременно подготовлены к длительной круговой обороне, и перед нами встала задача не дать противнику возможности закрепиться. Мы усилили натиск. Гитлеровские пропагандисты из кожи вон лезли, чтобы восстановить против советских войск население Эстонии. Но из этого ничего не вышло. Эстонский народ в полной мере испытал на себе злодеяния фашистских оккупантов. Гитлеровцы расстреляли гражданина Лять с мызы Кейги только за то, что при Советской власти он несколько раз выступал на собраниях. В Алицкой волости, Хархмааского уезда, без всякой причины было расстреляно несколько эстонских семей. В сочувствии к коммунистам фашисты обвинили учителя Рудольфа Реймана с мызы Салла. Его более полугода держали в тюрьме и зверски пытали. Массовые расстрелы произвели гитлеровцы в городе Пярну. Среди расстрелянных оказалась батрачка Ида Котасама, которая при Советской власти была народным заседателем, милиционер Похай Мандре, работники волостного комитета Союза батраков Иохан Коллин, Похан Саонг и другие. Фашисты организовали открытый грабеж населения. Крестьянки деревни Сарэкюла, Тартуского уезда, Алиде и Ихильда Эплар со слезами жаловались: — Фашисты угнали у нас весь скот, вывезли хлеб, сено. Мебель в доме переломали, все до нитки вытряхнули из шкафов. Как теперь жить? Грабежи в ряде случаев носили, так сказать, узаконенный характер. Взамен отнятого скота, хлеба, имущества крестьянам выдавали справки или оккупационные марки, на которые ничего нельзя было купить. Начиная с 1943 года гитлеровцы стали лихорадочно вывозить в Германию продовольствие, промтовары, промышленное сырье, а в 1944 году и самих эстонцев начали угонять на каторжные работы в Восточную Пруссию. При этом угоняли главным образом женщин от 17 до 40 лет. Юношей 15-16 лет направляли в немецкие лагеря трудовой повинности, а мужчин насильно заставляли служить в гитлеровской армии. Эти факты были куда убедительнее, чем гитлеровская пропаганда. Вполне понятно, что эстонский народ проникся ненавистью к немецко-фашистским захватчикам и радостно приветствовал советские войска. Я видел, как встречали наших танкистов жители деревни Скамби, Корягинской волости. Их горячо обнимали, жали руки, поили молоком. Но, пожалуй, лучше всего характеризует отношение трудящихся Эстонии к нашим войскам такой случай. В районе деревни Пилка связист одного из полков 63-й гвардейской трелковой дивизии Малышев прокладывал телефонную линию. Внезапно на него напала группа гитлеровцев, которой удалось проникнуть в тыл наступающего стрелкового подразделения. Кстати, поблизости оказались еще два наших солдата-пехотинца, возвращавшиеся в роту из штаба батальона. Завязалась перестрелка. Обоих пехотинцев ранило. Малышев уже считал себя погибшим, когда к нему подползла эстонская крестьянка. Она знаками позвала Малышева и раненых солдат следовать за ней. Неподалеку от места перестрелки, в лесу, стоял крестьянский дом. Сюда женщина привела наших воинов и спрятала их в погребе. Через несколько минут гитлеровцы ворвались в дом и стали допытываться у хозяина, где советские солдаты. Но пожилой эстонец упорно молчал. Фашисты не успели обыскать дом. Вскоре послышались крики "ура" и близкие выстрелы. Это командир батальона послал одну из стрелковых рот уничтожить просочившееся вражеское подразделение. Прекратив поиски, фашисты застрелили крестьянина-эстонца на глазах у жены и поспешили удрать. Потрясенный случившимся, Малышев вернулся в батарею и с волнением поведал сослуживцам о благородном поступке простой эстонской женщины. А вот другой случай, который тоже говорит сам за себя. Десять гитлеровских солдат, отбившихся от своего подразделения, забрели на хутор старика эстонца Августа Подера. — Спрячь нас от русских. Мы тебе хорошо заплатим, — сказали они старику. Подер сделал вил, что согласен, отвел фашистов в сарай, запер их там на замок, а затем отправился в соседний лес, где расположилось на отдых одно из подразделений 30-го гвардейского корпуса. — У меня в сарае сидят десять фашистов, — сказал он командиру батальона. — Пошлите солдат, пусть они расправятся с ними. Всего год просуществовала до войны в Эстонии Советская власть. Но по отношению к нам трудящихся мы чувствовали, что идем по родной советской земле, которая одинаково дорога и эстонцу, и русскому, и украинцу, и узбеку. Высокое звание Героя Советского Союза заслужили во время боев в Эстонии пулеметчики младший лейтенант Игорь Графов и старший сержант Румянцев. В одном из боев огнем крупнокалиберных пулеметов герои отразили несколько ожесточенных контратак противника. Ленинградец Игорь Графов погиб, но врага не пропустил. Он похоронен на центральной площади города Кингисеппа. Его именем названа одна из школ в Выборгском районе Ленинграда, где когда-то учился герой. Крупнокалиберный пулемет ДШК. из которого он стрелял, ныне хранится в Ленинградском артиллерийском музее. Смело и инициативно действовал в траншейном бою старший сержант С. Звонарев После выхода из строя офицеров он принял на себя командование ротой. Под его командованием бойцы подразделения уничтожили около 50 гитлеровцев и захватили 4 орудия. С. Звонареву было присвоено звание Героя Советского Союза, а затем и первичное офицерское звание. Батальон, которым командовал гвардии майор Марак, при прорыве обороны противника севернее Тарту действовал на главном направлении. Гвардейцы наступали стремительно. Офицер Марак уверенно руководил батальоном, умело применял обходные маневры. Особо хочется рассказать о подвигах воинов-эстонцев. Для них этот озерный, лесистый край, овеянный свежим дыханием Балтики, был родным в самом прямом смысле. Освобождая землю Эстонии, они бились за свои семьи, за свои очаги. Отделение коммуниста старшего сержанта Лейка из 921-го полка 249-й эстонской стрелковой дивизии окружило дом, где засели гитлеровские автоматчики. На предложение сдаться враги ответили отказом. Тогда старший сержант Лейк, невзирая на сильный огонь, бросился к двери дома, прикладом автомата выбил ее и метнул в комнату гранату. Несколько фашистов было убито, пятеро взято в плен. Парторг этой же роты старший сержант Варипиу в ночном бою обезоружил и взял в плен четырех эсэсовцев, в том числе одного офицера. Коммунисты старший сержант Сепп и сержант Колча были дважды ранены, но не покинули поле боя. Оба они награждены орденами Славы III степени. В одном из боев смелый маневр совершил батальон 300-го полка 7-й эс-тонской стрелковой дивизии под командованием капитана Велья. В результате маневра была окруже-на пехотная рога противника, разгромлен штаб вражеского батальона, захвачено 30 пленных и много трофеев. 21 сентября, после того как основные силы нашей армии начали наступление в юго-западном направлении, эстонский корпус пошел на Таллин. Ему была предоставлена честь освободить от врага столицу своей республики. Генерал-лейтенант Пэрн сформировал подвижную группу, которая, пройдя за сутки более 100 километров, утром 22 сентября с боем вступила в город. Над столицей Советской Эстонии вновь взвилось Красное знамя. В Таллине соединения эстонского корпуса захватили 25 самолетов, 185 орудий, 230 автомашин, а в порту — 15 морских судов, на которых находились советские военнопленные н гражданское население. Гитлеровцы предполагали вывезти их в Германию, но наше стремительное продвижение сорвало эти планы. В ознаменование освобождения Таллина в Москве был дан салют двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырем орудий. Личному составу 2- й ударной армии Верховный Главнокомандующий объявил благодарность, соединениям эстонского корпуса было присвоено наименование "Таллинские". В тот же день, 22 сентября, 8-й эстонский корпус со средствами усиления вышел из 2-й ударной армии. Мы продолжали двигаться к городу Пярну. По существу, передовым дивизиям пришлось опять повернуть фронт на 180°, как после прорыва с ораниенбаумского плацдарма. В самом начале наступление развивалось на север, а теперь они взяли курс почти строго на юг. Нам предписывалось не позднее 25 сентября очистить от противника часть побережья Рижского залива и овладеть городом Пярну. А фактически эта задача была решена уже к 23 сентября. В последующие дни войска армии полностью очистили побережье от разрозненных групп противника и вступили на территорию Советской Латвии. Впереди вдоль восточного побережья залива стремительно двигались стрелковые корпуса генералов Фетисова и Поленова. Противник поспешно отходил, поддерживая действия своих арьергардов огнем военных кораблей. 26 сентября неожиданно поступил приказ штаба Ленинградского фронта, требовавший прекратить [210] преследование. Откровенно говоря, мне сразу был непонятен его смысл. Наши корпуса стремительно приближались к Риге. Все стало ясно только после директивы о переброске армии на другое направление. Генерал Фетисов не сразу разобрался, в чем дело.
— Командарм приказал продвигаться вперед, — упрямо твердил он офицеру связи. — Я выполняю это распоряжение. Только после моего вмешательства дальнейшее наступление было приостановлено.

... В 110 километрах юго-восточнее Пярну к исходу 26 сентября мы соединились с вышедшими на побережье войсками 3-го Прибалтийского фронта. А на следующий день 2-я ударная армия была выведена в Резерв Ставки Верховного Главнокомандования. Я провел совещание офицерского состава, на котором сделал разбор действий в Эстонии. Общие итоги были неплохими. За период с 17 по 26 сентября войска армии прошли с боями белее 300 километров, освободив центральные и западные районы республики и города Таллин и Пярну, а также более 2000 других населенных пунктов. В ходе операции наши соединения захватили 6880 пленных и многочисленные трофеи. Успех был достигнут благодаря хорошо организованному взаимодействию всех родов войск, созданию сильных подвижных групп. Широкое применение маневра, энергичные и решительные дей-ствия наших войск не позволили противнику закрепляться на новых рубежах. Вместе с 8-й армией мы очистили от врага всю материковую часть Советской Эстонии. В руках противника остались лишь острова Моонзундского архипелага. Но мы не имели права закрывать глаза и на свои недостатки. На них я тоже подробно остановился, проводя разбор минувших боев. Внимание командиров было нацелено на необходимость лучшей организации разведки и более тщательного изучения переднего края противника, его системы огня. Кроме того, я требовал уверенного управления войсками в движении, умелого построения боевых порядков с учетом местности и особенностей вражеской обороны, обучения войск ближнему бою. В связи с выходом армии из состава Ленинградского фронта Маршал Советского Союза Л. А. Говоров издал приказ, в котором высоко оценил наши действия. В приказе, в частности, говорилось: "2 УА в составе войск фронта сыграла большую роль в снятии вражеской блокады с Ленинграда, завоевании великой победы под Ленинградом и в боях за освобождение Советской Эстонии от немецко-фашистских захватчиков. Победоносный путь 2 УА на Ленинградском фронте отмечен блестящими успехами, а боевые знамена ее частей овеяны неувядаемой славой. Трудящиеся Ленинграда и Советской Эстонии всегда будут свято хранить в своей памяти боевые заслуги доблестной 2 УА, ее героических воинов — верных сынов Отечества..." .